Moon Bell – Кайл и лес, которого нет (страница 1)

Moon Bell

Кайл и лес, которого нет

Глава 1. Тот, кто бежит

В тот день Кайл ударил Мэтта Флинна не потому, что тот сказал про его маму. Он ударил его потому, что Мэтт оказался прав.

— Твоя мамаша тебя ненавидит, — прошипел Мэтт, прижимаясь спиной к шкафчикам. Его веснушчатое лицо расплылось в мерзкой улыбке. — Она же даже не пришла на родительское собрание. Опять запила, да?

Кайл не думал. Кулак сам собой сжался, плечо дёрнулось, и костяшки встретились с переносицей Мэтта с таким хрустом, который в кино всегда звучит громче, чем в жизни. Мэтт взвыл, схватился за лицо, и из-под его пальцев потекла кровь — яркая, пугающе настоящая. Кайл смотрел на неё и почему-то вспоминал кетчуп, который пролился на скатерть в прошлый четверг. Мама тогда не ругалась. Она просто убрала тряпкой и ничего не сказала. Вообще ничего. Как будто Кайл был невидимкой.

— Псих! — заорал Мэтт, и его приятели, два таких же долговязых идиота, сгрудились вокруг, но бить не решались. Они боялись Кайла. Все боялись Кайла, потому что он дрался грязно и без предупреждения. Он сам не знал, откуда в нём эта злость. Она сидела где-то под рёбрами, как свернувшийся колючий ёж, и стоило кому-то задеть нужную струну — ёж распрямлял иглы.

Учительница мисс Палмер прибежала через три секунды. Как она всегда успевала к концу драки, но никогда — к началу, было загадкой круче, чем Бермудский треугольник.

— Кайл Брайант! — её голос пробивал бетонные стены. — В кабинет директора! Живо!

Кайл вытер костяшки о джинсы. Кровь размазалась грязной полосой, и он почувствовал, как в горле встаёт ком — не от страха, а от той самой дурацкой обиды, которую он никогда не показывал. Он молча подхватил рюкзак, но вместо того чтобы повернуть к директорскому крылу, рванул к выходу.

— Кайл! — заверещала мисс Палмер за спиной. — Я звоню твоей матери!

— Звоните! — крикнул он, уже вылетая в коридор. — Ей всё равно! — голос сорвался, и он ненавидел себя за эту дрожь.

Стеклянные двери школы хлопнули, впуская холодный октябрьский ветер, который пах асфальтом и опавшей листвой. Кайл побежал. Он не знал, куда. Просто ноги сами несли его прочь от этого здания, где стены помнили все его двойки, все его драки и все его попытки объяснить, что он не злой, — просто, когда мама молчит, внутри становится так тесно, что хочется разбить что-нибудь головой.

Он свернул за угол школы, потом ещё один, миновал забор, за которым начинался старый парк. Но парк был слишком чистым, слишком ухоженным — там гуляли мамы с колясками и пенсионеры с собачками. Они тоже смотрели на него как на проблему. Кайл ненавидел эти взгляды. Он хотел, чтобы его оставили в покое. Чтобы никто не говорил о его семье, не перешёптывался, не спрашивал, почему его папа живёт в другом районе и приезжает только по субботам с игрушками, которые Кайл уже перерос, и с вопросами «Ну что, мама опять не даёт тебе сладкого?» — будто мама была злодейкой из сказки. А папа при этом гладил его по голове и шептал: «Ты мой хороший, я тебя заберу, вот увидишь». Кайл любил папу. И ненавидел себя за то, что любил маму сильнее. И ненавидел маму за то, что она не улыбалась, когда смотрела на него. Или она улыбалась? Он уже перестал различать.

Он бежал, пока в груди не закололо, и только тогда остановился, опершись о какую-то железную ограду. Рядом была автобусная остановка, но он не хотел в автобус. Хотел просто провалиться сквозь землю. И тут он заметил за оградой — там, где, казалось, должна быть стена жилого комплекса, — узкий просвет между ржавыми листами металла. Щель была настолько узкой, что любой нормальный человек даже не посмотрел бы в неё. Но Кайл был тощим и злым, и ему было наплевать.

Он протиснулся боком, рюкзак застрял, он дёрнул его, порвав лямку, и провалился в темноту. Прошёл несколько шагов по мокрой траве — и вдруг понял, что неба больше нет. Вместо него — сплетённые ветви, такие густые, что солнечный свет пробивался сквозь них редкими серебряными иглами. Воздух стал сырым, тягучим, пахло мхом и чем-то сладковато-гнилым, как переспевшая груша.

Лес.

Кайл замер. Он знал этот район — здесь не должно быть леса. Только бетон, магазины, парковка. Но он стоял в лесу, и деревья вокруг были такими старыми, что их корни вспучивали землю, как вены на руке у бабушки, которая умерла, когда ему было четыре. Он вдруг вспомнил, что бабушка носила серебряное кольцо с каким-то странным знаком — завитушкой, похожей на папоротник. Мама хранила это кольцо в шкатулке. Кайл однажды украдкой посмотрел на него, но не придал значения.

Лес дышал. Это не было метафорой. Кайл слышал — отчётливо — как ветки шевелятся, будто лёгкие, а земля под ногами слегка пульсирует. Он сделал шаг, и сухая ветка хрустнула так громко, что у него заложило уши. Стволы деревьев были покрыты чешуйками, похожими на рыбью чешую, и они мерцали, когда на них падал свет, хотя солнца не было.

— Эй, — сказал Кайл в пустоту. Голос прозвучал сипло. — Я заблудился?

Никто не ответил. Но что-то изменилось. Тени вокруг него начали сдвигаться — не потому, что он двигался, а сами по себе. Они вытягивались и сокращались, как пальцы, перебирающие струны. Кайл почувствовал, как затылок покрывается мурашками. Он покрутился на месте, но все тропинки выглядели одинаково — узкие, заваленные валежником, уходящие в зелёный сумрак.

— Слушайте, — сказал он громче. — Я просто хочу выйти к дороге. Где тут дорога?

Молчание. Лес не шумел. Не было ни птиц, ни ветра. Только его собственное тяжёлое дыхание и тот странный, ритмичный звук — бум... бум... — как будто под землёй работал огромный насос.

Кайл решил идти прямо. Он не был трусом. Он дрался с Мэттами и не боялся крови, так почему он должен бояться каких-то деревьев? Он сжал кулаки и шагнул вперёд. Корни тут же вылезли из-под земли — острые, сучковатые, они переплелись прямо перед ним, преграждая путь. Кайл чуть не споткнулся, выругался и обошёл их. Следующая коряга взметнулась ещё выше, царапнула его по щеке. Он отшатнулся, провёл рукой по лицу — на пальцах осталась липкая влага, но не кровь, а что-то прозрачное, пахнущее мятой.

— Да что вы, в самом деле! — рявкнул он. — Я просто прошёл мимо! Я не хотел сюда лезть!

Корни успокоились, но ветки над головой вдруг вздрогнули, и с них посыпалась мелкая белая пыльца. Она осела на его волосах, на рюкзаке, на джинсах. Пыльца была холодной, как снег, и от неё начинало покалывать кожу. Кайл чихнул, потом ещё раз, и в этот момент ему показалось, что кто-то смеётся. Смех шёл отовсюду — и из трещин в коре, и из кустов, и даже из-под земли. Он был похож на шелест сухих листьев, но в нём угадывались интонации — насмешливые, злые, почти человеческие.

— Кто здесь? — крикнул Кайл, разворачиваясь волчком. — Выходи! Я не боюсь!

Он врал, и лес знал это. Ветви вдруг сомкнулись над ним, как ладони, загораживая последний клочок серого неба. Стало почти темно. Только кое-где светились гнилушки — они горели тусклым зелёным огнём, и в этом свете тени прыгали как бешеные.

Кайл хотел позвать на помощь, но слова застряли в горле. Он почувствовал, как земля под ногами становится зыбкой, как болото. Корни больше не просто лезли из земли — они шевелились, как щупальца, скользили по его кроссовкам, пытаясь обхватить лодыжки. Кайл дёрнулся, упал, вскочил и побежал. Он бежал не разбирая дороги, и каждый шаг давался всё труднее — ноги увязали в мягкой, податливой почве, которая пахла железом и прелью.

— Ну и не надо! — выкрикнул он в отчаянии, продираясь сквозь колючий куст, который оставил на его руках длинные царапины. — Пусть хоть весь лес сгорит! Мне всё равно! Я просто хочу домой!

Но слова «домой» он произнёс тише, чем хотел. Потому что дом — это мама, которая сидит на кухне с чашкой остывшего чая и смотрит в стену. Она не злилась на него, не кричала, не наказывала. Она просто... отсутствовала. Когда папа ушёл, она будто выключила звук, и теперь Кайл жил в немом фильме, где он сам был единственным актёром, а все остальные — декорациями. Он дрался в школе не потому, что хотел зла. Он просто хотел услышать хоть какой-то голос. Даже крик. Даже ненависть. Лишь бы не это ватное молчание.

Лес, казалось, услышал его мысли. Ветки разомкнулись, и он увидел впереди просвет — поляну, залитую неестественно ярким, почти фосфорным светом. Кайл бросился туда, спотыкаясь о корни, и вылетел на открытое пространство. Здесь трава была синей, а по краям росли грибы — огромные, в рост человека, с шляпками, переливающимися всеми цветами радуги. Кайл замер. Он никогда не видел ничего подобного. Даже в книжках с картинками, которые мама читала ему перед сном, когда ещё читала.

— Красиво, да? — раздался голос прямо у него за спиной.

Кайл подпрыгнул и обернулся. Никого. Гриб слева от него шевельнулся? Или это просто игра света? Он вгляделся в темноту между стволов и ничего не увидел, но смех повторился — на этот раз ближе, почти над ухом.

— Кто ты? — спросил Кайл, и голос его дрогнул. — Покажись!

— А ты зачем пришёл? — ответил голос, и он был скрипучим, как старая дверь, но в нём слышалась усмешка. — Маленький колючка.

Кайл сжал зубы. Колючка. Это слово обожал Мэтт. Он называл Кайла «ёжиком» за то, что тот всегда был на взводе. Кайл ненавидел это прозвище.