Монтегю Родс Джеймс – Рассказы о привидениях собирателя древностей (страница 4)

– Как поживаешь, мой мальчик? Как поживаешь? Сколько тебе лет? – спросил он. – То есть, надеюсь, ты не слишком устал с дороги, чтобы поужинать?

– Нет, благодарю вас, сэр, – ответил юный Эллиот, – я чувствую себя неплохо.

– Вот и славно, – сказал мистер Эбни. – Так сколько тебе лет, мой мальчик?

Показалось немного странным, что он задал этот вопрос дважды в первые две минуты их знакомства.

– Мне скоро исполнится двенадцать, сэр, – сказал Стивен.

– А когда у тебя день рождения, дорогой мой? Одиннадцатого сентября, да? Хорошо, очень хорошо. Почти через год, не так ли? Я люблю – ха-ха! – я люблю записывать такие вещи в свою книгу. Уверен, что двенадцать? Точно?

– Да, совершенно точно, сэр.

– Что ж, прекрасно! Отведите его в комнату миссис Банч, Паркс, и пусть он выпьет чаю… или поужинает, что там у него.

– Да, сэр, – ответил степенный мистер Паркс и проводил Стивена в нижние покои.

Миссис Банч оказалась самой уютной и человечной особой из всех, кого Стивен до сих пор встретил в Эсварби. Она заставила его почувствовать себя как дома; через четверть часа они стали большими друзьями, и большими друзьями оставались и впредь. Миссис Банч родилась в этих краях лет за пятьдесят пять до приезда Стивена, а в холле служила уже двадцать лет. Следовательно, если кто и знал все входы и выходы в доме и округе, так это миссис Банч; и она отнюдь не была склонна скрывать свои познания.

Конечно, в холле и в саду было много такого, о чем Стивен, отличавшийся предприимчивым и пытливым нравом, хотел бы получить разъяснения. «Кто построил храм в конце лавровой аллеи? Кто тот старик, чей портрет висит на лестнице, – тот, что сидит за столом, положив руку на череп?» На эти и многие другие вопросы нашлись ответы благодаря могучему интеллекту миссис Банч. Были, однако, и другие, на которые ее объяснения оказались менее удовлетворительными.

Одним ноябрьским вечером Стивен сидел у огня в комнате экономки, размышляя об окружающем.

– Мистер Эбни хороший человек? Он попадет в рай? – внезапно спросил он с той особой уверенностью, какую питают дети в способности старших решать подобные вопросы, хотя решение их, как полагают, оставлено за иными инстанциями.

– Хороший? Да благословит Господь это дитя! – сказала миссис Банч. – Добрее души, чем у хозяина, я и не видывала! Разве я тебе не рассказывала о маленьком мальчике, которого он подобрал, можно сказать, на улице, лет семь тому назад? И о девочке, через два года после того, как я сюда пришла?

– Нет. Расскажите мне о них все, миссис Банч, прямо сейчас!

– Ну, – сказала миссис Банч, – девочку-то я не так уж хорошо помню. Знаю, что хозяин привел ее с прогулки однажды и велел миссис Эллис, что была тогда экономкой, позаботиться о ней как следует. А у бедного дитяти никого родных не было – она мне сама так говорила. И прожила она у нас недели три, может быть; а потом, то ли цыганская кровь в ней взыграла, то ли что, но в одно утро она встала с постели прежде, чем кто-либо из нас глаз открыл, и с тех пор ни следа ее я не видела. Хозяин очень переживал, велел все пруды обшарить; но я-то верю, что ее цыгане увели, потому что в ту ночь, как она пропала, под окнами с час пели, а Паркс, он клянется, что слышал, как они в лесу весь тот день перекликались. Боже мой, странное было дитя, такая молчаливая, и все такое, но я к ней так привязалась, такая она была домашняя – удивительно.

– А что насчет мальчика? – спросил Стивен.

– Ах, бедный мальчик! – вздохнула миссис Банч. – Он был иностранец – Джеванни себя звал – и пришел он однажды зимой к нашей аллее, на своей шарманке играл, а хозяин его тут же в дом позвал и давай расспрашивать, откуда он, и сколько ему лет, и как он живет, и где его родня, и все так ласково, как только можно. Но с ним то же самое вышло. Непоседливый они народ, эти иностранцы, я так полагаю, и он в одно прекрасное утро исчез, точь-в-точь как та девочка. Почему он ушел и что наделал, мы еще год потом гадали; ведь он даже шарманку свою не взял, так она на полке и лежит.

Остаток вечера Стивен провел, подвергая миссис Банч всевозможному допросу и пытаясь извлечь мелодию из шарманки.

В ту ночь ему приснился странный сон. В конце коридора на верхнем этаже, где находилась его спальня, была старая, неиспользуемая ванная комната. Она была заперта, но верхняя половина двери была застеклена, и, поскольку муслиновые занавески, что когда-то там висели, давно исчезли, можно было заглянуть внутрь и увидеть обитую свинцом ванну, приставленную к стене справа, изголовьем к окну.

В ту ночь, о которой я говорю, Стивену Эллиоту привиделось, будто он смотрит сквозь застекленную дверь. Луна светила в окно, и он видел фигуру, лежавшую в ванне.

Его описание увиденного напоминает мне то, что я сам однажды лицезрел в знаменитых склепах церкви Святого Михана в Дублине, которые обладают ужасным свойством сохранять трупы от тления веками. Невыразимо худая и жалкая фигура пыльно-свинцового цвета, облаченная в подобие савана, с тонкими губами, искривленными в слабой и жуткой улыбке, и руками, крепко прижатыми к сердцу.

Когда он смотрел на нее, из ее уст, казалось, вырвался далекий, почти неслышный стон, и руки зашевелились. Ужас этого зрелища заставил Стивена отшатнуться, и он очнулся, осознав, что действительно стоит на холодном дощатом полу коридора в ярком свете луны. С храбростью, которая, как мне кажется, нечасто встречается у мальчиков его возраста, он подошел к двери ванной, чтобы убедиться, действительно ли там та фигура из его сна. Ее там не было, и он вернулся в постель.

Миссис Банч на следующее утро была очень впечатлена его рассказом и даже повесила на застекленную дверь ванной муслиновую занавеску. Мистер Эбни, которому он поведал о своих переживаниях за завтраком, также проявил большой интерес и сделал пометки об этом в своей, как он ее называл, «книге».

Приближалось весеннее равноденствие, о чем мистер Эбни часто напоминал своему кузену, добавляя, что древние всегда считали это время критическим для юных; что Стивену следует поберечь себя и закрывать на ночь окно в спальне; и что у Цензорина есть на этот счет ценные замечания. Два случая, произошедшие примерно в это время, произвели впечатление на Стивена.

Первый случился после необычайно беспокойной и тревожной ночи, хотя он не мог вспомнить ни одного конкретного сна.

На следующий вечер миссис Банч занималась починкой его ночной рубашки.

– Боже милостивый, мастер Стивен! – воскликнула она довольно раздраженно. – Как это вы умудряетесь так рвать свою ночную рубашку в клочья? Посмотрите-ка, сэр, сколько хлопот вы доставляете бедным слугам, которым приходится штопать и чинить за вами!

И впрямь, на рубашке виднелась целая серия самых разрушительных и, по-видимому, бессмысленных прорезей или царапин, которые, несомненно, требовали искусной иглы для починки. Они располагались на левой стороне груди – длинные параллельные разрезы, около шести дюймов в длину, некоторые из них не прорезали ткань насквозь. Стивен мог лишь заявить о своем полном неведении относительно их происхождения: он был уверен, что прошлой ночью их не было.

– Но, – сказал он, – миссис Банч, они точно такие же, как царапины на двери моей спальни снаружи; а я уверен, что не имею к ним никакого отношения.

Миссис Банч уставилась на него, разинув рот, затем схватила свечу, поспешно вышла из комнаты, и было слышно, как она поднимается по лестнице. Через несколько минут она вернулась.

– Что ж, мастер Стивен, – сказала она, – для меня загадка, как эти отметины и царапины могли там появиться – слишком высоко, чтобы их могла сделать кошка или собака, не говоря уже о крысе. Прямо как ногти китайца, о которых нам рассказывал мой дядя, торговец чаем, когда мы были девочками. Я бы на вашем месте, мастер Стивен, ничего хозяину не говорила, дорогой мой; и просто поворачивайте ключ в двери, когда ложитесь спать.

– Я всегда так делаю, миссис Банч, как только помолюсь.

– Ах, вот хороший мальчик: всегда молись, и тогда никто тебя не обидит.

С этими словами миссис Банч принялась чинить испорченную ночную рубашку, с перерывами на размышления, до самого сна. Это было в пятницу вечером, в марте 1812 года.

На следующий вечер к обычному дуэту Стивена и миссис Банч неожиданно присоединился мистер Паркс, дворецкий, который, как правило, держался особняком в своей буфетной. Он не заметил присутствия Стивена; к тому же, он был взволнован и говорил быстрее обычного.

– Хозяин может сам себе вино по вечерам доставать, если ему угодно, – было его первое замечание. – Либо я это делаю днем, либо вовсе не делаю, миссис Банч. Не знаю, что это может быть: очень похоже на крыс, или ветер в подвалах завелся; но я уже не так молод, как был, и не могу с этим справляться, как прежде.

– Ну, мистер Паркс, вы же знаете, холл – удивительное место для крыс.

– Я этого не отрицаю, миссис Банч; и, конечно, я много раз слышал от людей на верфях историю о говорящей крысе. Раньше я в это не верил; но сегодня вечером, если бы я унизился до того, чтобы приложить ухо к двери дальнего закрома, я бы почти смог разобрать, о чем они там говорят.

– Ох, мистер Паркс, у меня нет терпения на ваши выдумки! Крысы разговаривают в винном погребе, вот еще!