Монтегю Родс Джеймс – Рассказы о привидениях собирателя древностей (страница 3)
Ужин закончился, и Деннистоун был в своей спальне, запершись наедине со своим приобретением. Хозяйка гостиницы проявила к нему особый интерес с тех пор, как он сказал ей, что нанес визит ризничему и купил у него старую книгу. Ему также показалось, что он слышал поспешный диалог между ней и упомянутым ризничим в коридоре у столовой; разговор завершился какими-то словами о том, что «Пьер и Бертран будут ночевать в доме».
Все это время на него накатывало растущее чувство дискомфорта – возможно, нервная реакция после восторга от находки. Что бы это ни было, оно вылилось в убеждение, что кто-то стоит у него за спиной и что гораздо спокойнее сидеть спиной к стене. Все это, конечно, было сущим пустяком по сравнению с очевидной ценностью приобретенной им коллекции. И вот теперь, как я уже сказал, он был один в своей спальне, изучая сокровища каноника Альберика, в которых каждый миг открывалось что-то новое и восхитительное.
«Благослови Господь каноника Альберика! – сказал Деннистоун, имевший закоренелую привычку разговаривать сам с собой. – Интересно, где он теперь? Боже мой! Хотелось бы, чтобы эта хозяйка научилась смеяться как-то повеселее; от ее смеха такое чувство, будто в доме покойник. Еще полтрубки, говорите? Думаю, вы, пожалуй, правы. Интересно, что это за распятие, которое мне навязала эта барышня? Прошлый век, полагаю. Да, вероятно. Довольно неудобная штука на шее – тяжеловата. Скорее всего, ее отец носил его годами. Думаю, стоит его почистить, прежде чем убрать».
Он снял распятие и положил его на стол, когда его внимание привлек некий предмет, лежавший на красной скатерти у самого его левого локтя. Две-три мысли о том, что это могло быть, пронеслись в его голове с их немыслимой быстротой.
«Подушечка для перьев? Нет, ничего подобного в доме нет. Крыса? Нет, слишком черная. Большой паук? Надеюсь, что нет… нет. Боже всемогущий! Рука, как на той картине!»
В следующее неуловимое мгновение он все понял. Бледная, землистая кожа, обтягивающая лишь кости и сухожилия ужасающей силы; грубые черные волосы, длиннее, чем когда-либо росли на человеческой руке; ногти, растущие из кончиков пальцев и резко изгибающиеся вниз и вперед, серые, роговые и морщинистые.
Он вылетел из кресла, и сердце его стиснул смертельный, немыслимый ужас. Существо, чья левая рука покоилась на столе, поднималось в полный рост за его спиной, его правая рука была занесена над его головой. На нем были черные, изорванные одежды; грубые волосы покрывали его, как на рисунке. Нижняя челюсть была тонкой – как бы это сказать? – плоской, как у зверя; за черными губами виднелись зубы; носа не было; глаза огненно-желтого цвета, на фоне которого зрачки казались угольно-черными и напряженными, и ликующая ненависть и жажда убивать, светившаяся в них, – вот что было самым ужасающим во всем этом видении. В них был разум – разум выше звериного, но ниже человеческого.
Чувствами, которые вызвал этот ужас у Деннистоуна, были сильнейший физический страх и глубочайшее душевное отвращение. Что он сделал? Что он мог сделать? Он никогда не был до конца уверен, какие слова произнес, но он знает, что говорил, что слепо схватился за серебряное распятие, что ощутил движение демона в свою сторону и что завопил, как вопит животное в предсмертной агонии.
Пьер и Бертран, двое крепких слуг, вбежавших в комнату, ничего не увидели, но почувствовали, как их оттолкнуло в стороны нечто, проскользнувшее между ними, и нашли Деннистоуна в обмороке. Они просидели с ним всю ночь, а к девяти часам утра в Сен-Бертран прибыли его друзья. Он сам, хоть и был все еще потрясен и нервничал, к тому времени почти пришел в себя, и его рассказу поверили, но лишь после того, как увидели рисунок и поговорили с ризничим.
Почти на рассвете старичок пришел в гостиницу под каким-то предлогом и с глубочайшим интересом выслушал историю, пересказанную хозяйкой. Он не выказал никакого удивления.
«Это он, это он! Я сам его видел», – был его единственный комментарий; и на все расспросы он давал один ответ: «
Мы никогда не узнаем, что перенесли он или каноник Альберик де Молеон. На обороте того рокового рисунка было несколько строк, которые, можно предположить, проливают свет на ситуацию:
*Primum uidi nocte 12(mi) Dec. 1694: uidebo mox ultimum. Peccaui et passus sum, plura adhuc passurus. Dec. 29, 1701.*3
Я так и не понял до конца, как Деннистоун расценивал события, о которых я поведал. Однажды он процитировал мне стих из Книги премудрости Иисуса, сына Сирахова: «Есть духи, которые созданы для мщения и в ярости своей усиливают свои удары». В другой раз он сказал: «Исайя был очень здравомыслящим человеком; разве он не говорит что-то о ночных чудовищах, живущих в развалинах Вавилона? Эти вещи пока что выше нашего понимания».
Еще одно его признание произвело на меня впечатление, и я ему посочувствовал. В прошлом году мы были в Комменже, чтобы увидеть гробницу каноника Альберика. Это большое мраморное сооружение с изваянием каноника в пышном парике и сутане, а внизу – витиеватая хвала его учености. Я видел, как Деннистоун долго разговаривал с викарием Сен-Бертрана, и когда мы уезжали, он сказал мне: «Надеюсь, это не грех, – вы знаете, я пресвитерианин, – но я… я верю, что за упокой души Альберика де Молеона будут „служить мессы и петь панихиды“». Затем он добавил с ноткой северного британца в голосе: «Я и не представлял, что они так дорого обходятся».
Книга находится в коллекции Уэнтуорта в Кембридже. Рисунок был сфотографирован, а затем сожжен Деннистоуном в день, когда он покинул Комменж во время своего первого визита.
ПОТЕРЯННЫЕ СЕРДЦА
Это случилось, насколько удалось установить, в сентябре 1811 года. Почтовая карета подкатила к дверям Эсварби-холла, что в самом сердце Линкольншира. Маленький мальчик, единственный ее пассажир, выпрыгнул наружу, как только она остановилась. В те несколько мгновений, что прошли между звоном колокольчика и тем, как отворилась парадная дверь, он с живейшим любопытством осматривался по сторонам.
Перед ним предстал высокий квадратный дом из красного кирпича, постройки времен королевы Анны; крыльцо с каменными колоннами было пристроено позже, в строгом классическом стиле 1790 года. Многочисленные окна – высокие и узкие, с мелким переплетом и массивными белыми рамами – смотрели на подъездную аллею. Фасад венчал фронтон, прорезанный круглым окошком. Справа и слева к главному корпусу примыкали флигели, соединенные с ним необычными застекленными галереями на колоннадах. В этих флигелях, по всей видимости, размещались конюшни и службы. Каждый из них венчал декоративный купол с позолоченным флюгером.
Вечерний свет озарял здание, и оконные стекла пылали, словно огни. Перед холлом расстилался плоский парк, усеянный дубами и окаймленный елями, что темнели на фоне неба. Часы на церковной башне, утопавшей в деревьях на краю парка – лишь ее золотой флюгер ловил свет, – били шесть, и звуки их мягко доносились по ветру. Все это производило приятное впечатление, хоть и окрашенное той легкой меланхолией, что свойственна вечеру ранней осени, – именно такое чувство охватило мальчика, стоявшего на крыльце в ожидании, когда ему откроют.
Почтовая карета привезла его из Уорикшира, где около шести месяцев назад он остался сиротой. Теперь, благодаря щедрому предложению своего пожилого кузена, мистера Эбни, он должен был поселиться в Эсварби. Предложение было неожиданным, поскольку все, кто хоть что-то знал о мистере Эбни, считали его несколько суровым затворником, в чье размеренное хозяйство появление маленького мальчика внесло бы новый и, казалось, чуждый элемент. Правда заключалась в том, что о занятиях и нраве мистера Эбни было известно очень мало. Профессор греческого языка в Кембридже, говаривали, утверждал, что никто не знал больше о религиозных верованиях поздних язычников, чем владелец Эсварби. Безусловно, в его библиотеке имелись все доступные на тот момент книги, касающиеся Мистерий, орфических поэм, поклонения Митре и неоплатоников. В вымощенном мрамором холле стояла прекрасная скульптурная группа «Митра, убивающий быка», привезенная из Леванта за большие деньги. Он опубликовал ее описание в «Джентльменском журнале» и написал ряд примечательных статей для «Критического обозрения» о суевериях римлян времен Поздней империи. Словом, его считали человеком, погруженным в свои книги, и соседи немало удивились, узнав, что он не только слышал о своем осиротевшем кузене Стивене Эллиоте, но и вызвался принять его в Эсварби-холле.
Чего бы ни ожидали соседи, мистер Эбни – высокий, худой, суровый – казалось, был склонен оказать своему юному кузену самый радушный прием. Едва парадная дверь отворилась, как он выскочил из своего кабинета, с восторгом потирая руки.