Монтегю Родс Джеймс – Рассказы о привидениях собирателя древностей (страница 6)
И вот, в феврале прошлого года на столе мистера Уильямса в музее появился каталог из заведения мистера Бритнелла, а к нему прилагалось машинописное сообщение от самого торговца. Последнее гласило:
УВАЖАЕМЫЙ СЭР,
Позвольте обратить Ваше внимание на № 978 в прилагаемом каталоге, который мы будем рады выслать для ознакомления.
С уважением,
Дж. У. БРИТНЕЛЛ.
Заглянуть под № 978 в прилагаемом каталоге было для мистера Уильямса (как он сам заметил) делом одной минуты, и в указанном месте он нашел следующую запись:
№ 978 – Неизвестный автор. Интересное меццо-тинто: Вид усадьбы, начало века. 15 на 10 дюймов; черная рама. 2 фунта 2 шиллинга.
Ничего особенно захватывающего, а цена казалась высокой. Однако, поскольку мистер Бритнелл, знавший свое дело и своего клиента, видимо, придавал этой вещи значение, мистер Уильямс написал открытку с просьбой прислать ее для ознакомления вместе с несколькими другими гравюрами и эскизами, значащимися в том же каталоге. И так, без особого трепета ожидания, он перешел к обычным дневным трудам.
Посылки почему-то всегда приходят на день позже, чем их ждешь, и посылка от мистера Бритнелла, как говорится, не стала исключением из правила. Ее доставили в музей с дневной почтой в субботу, после того как мистер Уильямс уже ушел с работы, и потому служитель принес ее ему в его комнаты в колледже, чтобы ему не пришлось ждать до понедельника, прежде чем просмотреть ее и вернуть то, что он не собирался оставлять. Там-то он и нашел ее, когда пришел к чаю с приятелем.
Единственным предметом, который нас здесь интересует, было то самое довольно большое меццо-тинто в черной раме, краткое описание которого из каталога мистера Бритнелла я уже приводил. Придется дать еще некоторые его подробности, хотя я не надеюсь представить вам облик картины так же ясно, как он стоит перед моими глазами. Почти точную ее копию и по сей день можно увидеть во многих старых трактирных залах или в коридорах нетронутых временем загородных особняков. Это было довольно посредственное меццо-тинто, а посредственное меццо-тинто – это, пожалуй, худший из всех известных видов гравюры. На ней был изображен в анфас не очень большой усадебный дом прошлого века, с тремя рядами простых подъемных окон в рамах из рустованного камня, парапетом с шарами или вазами по углам и небольшим портиком в центре. По обе стороны росли деревья, а спереди простиралась обширная лужайка. На узком поле была выгравирована надпись
Возможно, стоило бы опознать изображенное место, что он легко мог бы сделать с помощью географического справочника, а затем он отправит гравюру обратно мистеру Бритнеллу с несколькими замечаниями относительно здравомыслия этого джентльмена.
Он зажег свечи, ибо уже стемнело, заварил чай и угостил приятеля, с которым играл в гольф (ибо, полагаю, власти университета, о котором я пишу, позволяют себе это занятие в качестве отдыха); и чаепитие сопровождалось обсуждением, которое любители гольфа могут себе представить, но которое добросовестный писатель не вправе навязывать тем, кто в гольф не играет.
Вывод, к которому они пришли, сводился к тому, что некоторые удары могли бы быть и лучше, и что в определенных критических ситуациях ни одному из игроков не сопутствовала та доля удачи, на которую человек вправе рассчитывать. И вот тут-то приятель – назовем его профессор Бинкс – взял в руки гравюру в раме и спросил:
– Что это за место, Уильямс?
– Как раз пытаюсь выяснить, – сказал Уильямс, направляясь к полке за справочником. – Посмотри на оборот. Какой-то «—нгли-холл», то ли в Сассексе, то ли в Эссексе. Половина названия оторвана, видишь? Ты случайно не знаешь?
– Это от того самого Бритнелла, полагаю? – сказал Бинкс. – Для музея?
– Ну, я бы, пожалуй, купил ее, будь цена пять шиллингов, – сказал Уильямс, – но по какой-то необъяснимой причине он хочет за нее две гинеи. Не могу понять, почему. Гравюра дрянная, и на ней даже нет фигур, чтобы ее оживить.
– Двух гиней она, я думаю, не стоит, – сказал Бинкс, – но я не считаю, что она так уж плохо сделана. Лунный свет, мне кажется, передан довольно удачно; и я бы сказал, что там есть фигуры, или, по крайней мере, одна фигура, прямо на переднем плане.
– Давайте посмотрим, – сказал Уильямс. – Что ж, правда, свет передан довольно искусно. Где ваша фигура? Ах да! Только голова, на самом переднем плане картины.
И она действительно там была – едва ли больше, чем черное пятнышко на самом краю гравюры, – голова мужчины или женщины, сильно закутанная, спиной к зрителю, и смотрящая в сторону дома.
Уильямс раньше ее не замечал.
– И все же, – сказал он, – хоть это и более искусная вещь, чем я думал, я не могу потратить две гинеи музейных денег на изображение места, которого не знаю.
Профессору Бинксу нужно было работать, и он вскоре ушел; а почти до самого ужина Уильямс тщетно пытался опознать предмет своей картины. «Если бы только осталась гласная перед „нг“, это было бы легко, – думал он, – но так название может быть любым, от Гестингли до Лэнгли, и названий с таким окончанием гораздо больше, чем я думал; а в этой паршивой книге нет указателя по окончаниям».
Ужин в колледже мистера Уильямса был в семь. На нем не стоит задерживаться, тем более что он встретил там коллег, игравших днем в гольф, и за столом свободно перебрасывались словами, к нам не относящимися, – исключительно словами о гольфе, спешу пояснить.
Полагаю, час или более был проведен в том, что называется общей комнатой, после ужина. Позже вечером несколько человек удалились в комнаты Уильямса, и я не сомневаюсь, что играли в вист и курили табак. Во время затишья в этих занятиях Уильямс, не глядя, поднял меццо-тинто со стола и передал его человеку, слегка интересующемуся искусством, рассказав ему, откуда она, и другие подробности, которые нам уже известны.
Джентльмен небрежно взял ее, посмотрел, а затем сказал с некоторым интересом:
– Это, право, очень хорошая работа, Уильямс; в ней чувствуется дух эпохи романтизма. Свет, мне кажется, передан восхитительно, и фигура, хоть и несколько гротескная, производит сильное впечатление.
– Да, не правда ли? – сказал Уильямс, который как раз был занят, разливая виски с содовой остальным гостям, и не мог подойти через всю комнату, чтобы снова взглянуть на картину.
Было уже довольно поздно, и гости начали расходиться. После их ухода Уильямсу пришлось написать пару писем и разобраться с некоторыми мелкими делами. Наконец, далеко за полночь, он собрался ложиться спать и, зажегши свечу для спальни, погасил лампу. Картина лежала на столе лицом вверх, там, где ее оставил последний смотревший, и она бросилась ему в глаза, когда он прикручивал фитиль лампы. Увиденное заставило его едва не выронить свечу, и он до сих пор уверяет, что, останься он в тот миг в темноте, с ним бы случился припадок. Но, поскольку этого не произошло, он смог поставить свечу на стол и хорошенько рассмотреть картину. Это было несомненно – вопиюще невозможно, конечно, но абсолютно точно. Посреди лужайки перед неизвестным домом была фигура, которой в пять часов вечера там не было. Она ползла на четвереньках к дому, закутанная в странное черное одеяние с белым крестом на спине.
Я не знаю, каков идеальный образ действий в подобной ситуации. Могу лишь рассказать, что сделал мистер Уильямс. Он взял картину за уголок и перенес ее через коридор во вторую свою комнату. Там он запер ее в ящике, запер двери обеих комнат и отправился спать; но сначала он записал и подписал отчет о необычайном изменении, которое претерпела картина с тех пор, как попала в его владение.
Сон посетил его довольно поздно; но его утешала мысль, что поведение картины не зависело от одного лишь его неподтвержденного свидетельства. Очевидно, человек, смотревший на нее накануне вечером, видел нечто подобное, иначе он мог бы склониться к мысли, что что-то серьезно не так либо с его глазами, либо с его разумом. Поскольку эта возможность, к счастью, была исключена, на завтра его ждали два дела. Он должен был очень тщательно осмотреть картину, пригласив для этого свидетеля, и он должен был предпринять решительную попытку выяснить, что за дом на ней изображен. Поэтому он пригласит своего соседа Нисбета на завтрак, а затем проведет утро за справочником.
Нисбет был свободен и прибыл около половины десятого. Хозяин, к сожалению, даже в столь поздний час еще не был одет. За завтраком Уильямс ничего не говорил о меццо-тинто, кроме того, что у него есть картина, о которой он хотел бы услышать мнение Нисбета. Но те, кто знаком с университетской жизнью, могут представить себе широкий и восхитительный круг тем, по которым, вероятно, будет простираться беседа двух членов совета Кентерберийского колледжа во время воскресного утреннего завтрака. Едва ли хоть одна тема осталась незатронутой, от гольфа до тенниса. И все же, должен сказать, Уильямс был несколько рассеян; ибо его интерес, естественно, был сосредоточен на той самой странной картине, которая теперь покоилась лицом вниз в ящике в комнате напротив.