Монтегю Родс Джеймс – Ещё рассказы о привидениях собирателя древностей (страница 1)

Монтегю Родс Джеймс

Ещё рассказы о привидениях собирателя древностей

ПРЕДИСЛОВИЕ

Несколько лет назад я пообещал выпустить второй сборник рассказов о привидениях, когда накопится достаточное их число. Это время пришло, и вот он перед вами. Пожалуй, излишне предупреждать критика, что, работая над этими историями, я не был охвачен тем суровым чувством авторской ответственности, которое предъявляется к писателю нашего поколения, и не стремился воплотить в них какую-либо стройную схему «психической» теории.

Разумеется, у меня есть свои соображения о том, как следует строить рассказ о привидениях, чтобы он производил должное впечатление. Я считаю, что, как правило, место действия должно быть вполне узнаваемым, а большинство действующих лиц и их речь – такими, каких можно встретить или услышать в любой день. История о привидениях, чьё действие происходит в двенадцатом или тринадцатом веке, может получиться романтической или поэтической, но она никогда не заставит читателя подумать про себя: «Если я не буду очень осторожен, нечто подобное может случиться и со мной!». Другое необходимое условие, по моему мнению, состоит в том, что призрак должен быть злокозненным или отвратительным: милые и готовые помочь привидения хороши в сказках или местных легендах, но я не вижу для них места в вымышленной истории о духах. Кроме того, я чувствую, что специальные термины «оккультизма», если обращаться с ними неосторожно, рискуют перевести обычный рассказ о привидениях (а я претендую лишь на это) в квазинаучную плоскость и задействовать способности, совершенно отличные от воображения. Я прекрасно понимаю, что мои представления об этом жанре родом из девятнадцатого (а не двадцатого) века; но разве не в шестидесятые и семидесятые годы были написаны прототипы всех лучших историй о привидениях?

Впрочем, я не могу утверждать, что руководствовался какими-то слишком строгими правилами. Мои рассказы (за одним исключением) создавались год за годом к Рождеству. Если они послужат развлечением для некоторых читателей в грядущее Рождество – или в любое другое время – они оправдают их публикацию.

Я выражаю благодарность редактору журнала «Контемпорари Ревью», в котором был напечатан один из рассказов («Сиденья в хорах Барчестерского собора»), за разрешение перепечатать его здесь.

М. Р. ДЖЕЙМС.

ШКОЛЬНАЯ ИСТОРИЯ

Двое мужчин в курительной комнате вспоминали дни, проведенные в частной школе.

– У нас в школе, – сказал один, – на лестнице был отпечаток ноги привидения. На что он был похож? О, весьма неубедительно. Просто след от ботинка, с квадратным носком, если я правильно помню. Лестница была каменная. Я никогда не слышал никакой истории, связанной с этим следом. Что, если подумать, довольно странно. Интересно, почему никто ничего не выдумал?

– С мальчишками никогда не угадаешь. У них своя мифология. Вот вам, кстати, и тема – «Фольклор частных школ».

– Да, только урожай, боюсь, будет скудным. Полагаю, если бы вы взялись исследовать, например, цикл историй о привидениях, которые мальчишки рассказывают друг другу в частных школах, все они оказались бы сильно сжатыми версиями книжных сюжетов.

– В наши дни они бы вовсю черпали из «Стрэнда», «Пирсонса» и им подобных.

– Несомненно. В мое время о таких и не слыхивали. Дайте-ка подумать. Интересно, смогу ли я вспомнить основные байки, которые рассказывали мне. Во-первых, был дом с комнатой, в которой несколько человек подряд настаивали на том, чтобы провести ночь; и каждого из них наутро находили стоящим на коленях в углу, и он едва успевал вымолвить: «Я это видел», – и умирал.

– Это не тот ли дом на Беркли-сквер?

– Весьма вероятно. Затем был человек, который ночью услышал шум в коридоре, открыл дверь и увидел нечто, ползущее к нему на четвереньках, с глазом, вывалившимся на щеку. Кроме того, дайте вспомнить… Да! Комната, где мужчину нашли мертвым в постели со следом от подковы на лбу, а пол под кроватью тоже был испещрен следами подков; не знаю почему. А еще была леди, которая, заперев дверь своей спальни в незнакомом доме, услышала тоненький голосок из-за полога кровати: «Ну вот, теперь мы заперты на всю ночь». Ни у одной из этих историй не было ни объяснения, ни продолжения. Интересно, ходят ли они до сих пор.

– О, скорее всего, – с добавлениями из журналов, как я уже сказал. Вы ведь никогда не слышали о настоящем привидении в частной школе? Я так и думал; никто из тех, кого я встречал, не слышал.

– Судя по тому, как вы это сказали, я заключаю, что вы как раз слышали.

– Право, не знаю, но вот что у меня на уме. Это случилось в моей частной школе тридцать с лишним лет назад, и у меня нет этому никакого объяснения.

Школа, о которой я говорю, находилась недалеко от Лондона. Она располагалась в большом и довольно старом доме – огромное белое здание, окруженное прекрасным парком; в саду росли большие кедры, как и во многих старых садах в долине Темзы, а на трех или четырех полях, где мы играли, – вековые вязы. Думаю, это было довольно привлекательное место, но мальчишки редко признают, что в их школах есть хоть какие-то сносные черты.

Я поступил в школу в сентябре, вскоре после 1870 года; и среди мальчиков, приехавших в тот же день, был один, к которому я привязался: мальчик-горец, которого я назову Маклеод. Не буду тратить время на его описание: главное, что я очень хорошо его узнал. Он ничем не выделялся – не был особенно силен ни в науках, ни в играх, – но он мне подходил.

Школа была большой: как правило, в ней училось от 120 до 130 мальчиков, так что требовался значительный штат учителей, и они довольно часто менялись.

В один из семестров – возможно, это был мой третий или четвертый – появился новый учитель. Его звали Сэмпсон. Это был высоковатый, плотноватый, бледный мужчина с черной бородой. Думаю, он нам нравился: он много путешествовал и на школьных прогулках рассказывал забавные истории, так что среди нас даже было соревнование за то, чтобы оказаться в пределах слышимости. Помню также – боже мой, я едва ли думал об этом с тех пор! – что на его часовой цепочке был брелок, который однажды привлек мое внимание, и он позволил мне его рассмотреть. Это была, как я теперь полагаю, золотая византийская монета; с одной стороны было изображение какого-то нелепого императора; другая сторона была практически стерта до гладкости, и на ней он велел выгравировать – довольно варварски – свои инициалы, G.W.S., и дату: 24 июля 1865 года. Да, я и сейчас ее вижу: он сказал, что нашел ее в Константинополе; она была размером с флорин, может, чуть меньше.

Что ж, первая странность была вот какой. Сэмпсон занимался с нами латинской грамматикой. Один из его любимых методов – и, пожалуй, довольно удачный – заключался в том, чтобы мы сами придумывали предложения для иллюстрации правил, которые он пытался нам вбить в голову. Конечно, это дает глупому мальчишке шанс сострить или подерзить: существует множество школьных историй, в которых это происходит, – или, во всяком случае, могло бы происходить. Но Сэмпсон был слишком хорошим блюстителем дисциплины, чтобы мы и подумали пробовать с ним такое. И вот, в тот раз он объяснял нам, как на латыни выразить воспоминание, и велел каждому составить предложение с глаголом memini, «я помню». Ну, большинство из нас составили какие-нибудь обычные предложения, вроде «Я помню своего отца» или «Он помнит свою книгу», или что-то столь же неинтересное; и, смею сказать, многие написали memino librum meum и тому подобное; но тот мальчик, о котором я упоминал, – Маклеод – очевидно, задумал нечто более изощренное. Мы все хотели, чтобы наши предложения проверили и мы перешли к чему-то другому, поэтому некоторые пинали его под столом, а я, сидевший рядом, ткнул его в бок и прошептал, чтобы он поторопился. Но он, казалось, не обращал внимания. Я заглянул в его листок и увидел, что он ничего не написал. Тогда я толкнул его еще сильнее и резко упрекнул за то, что он всех задерживает. Это возымело некоторый эффект. Он вздрогнул, словно очнувшись, а затем очень быстро набросал пару строк на своем листке и сдал его вместе с остальными. Поскольку его работа была последней или почти последней, и поскольку Сэмпсону было что сказать тем, кто написал meminiscimus patri meo и прочее в том же духе, часы пробили двенадцать прежде, чем он добрался до Маклеода, и Маклеоду пришлось остаться после, чтобы ему исправили предложение. Когда я вышел, на улице ничего особенного не происходило, так что я подождал его. Он шел очень медленно, когда наконец появился, и я догадался, что случилась какая-то неприятность. «Ну, – спросил я, – что ты получил?» «О, не знаю, – сказал Маклеод, – ничего особенного, но, по-моему, Сэмпсон был мною недоволен». «Почему, ты что, какую-то ерунду ему сдал?» «Ни в коем случае, – сказал он. – Насколько я видел, все было правильно. Вот так: Memento – это ведь правильно для „помни“, и оно требует родительного падежа, – memento putei inter quatuor taxos». «Что за бред! – сказал я. – С чего ты это написал? Что это значит?» «В том-то и странность, – сказал Маклеод. – Я не совсем уверен, что это значит. Знаю только, что это просто пришло мне в голову, и я это записал. Я думаю, что знаю, что это значит, потому что прямо перед тем, как написать, у меня в голове возникла как бы картинка: я считаю, это значит „Помни о колодце среди четырех…“ как называются те темные деревья с красными ягодами?» «Рябины, что ли?» «Никогда о таких не слышал, – сказал Маклеод, – нет, сейчас скажу… тисы». «Ну, и что сказал Сэмпсон?» «А он повел себя очень странно. Когда он прочитал, он встал, подошел к каминной полке и долго стоял молча, спиной ко мне. А потом сказал, не поворачиваясь и довольно тихо: „Как ты думаешь, что это значит?“ Я сказал ему, что я думаю, только не мог вспомнить название этого дурацкого дерева; а потом он захотел узнать, почему я это написал, и мне пришлось что-то ему ответить. А после этого он перестал об этом говорить и спросил, как долго я здесь, и где живут мои родные, и все такое; а потом я ушел, но выглядел он совсем неважно».