Монтегю Джеймс – Рассказы антиквария о привидениях (страница 41)
Очевидно, что под давлением этих событий выдержка архидиакона вскоре начала давать сбой. Нет никакой нужды приводить здесь мучительные и печальные восклицания и молитвы, которые впервые появляются в декабре и январе и становятся все более и более частыми. Однако все это время он упорно цепляется за свою должность. Почему он не сказался больным и не укрылся в Бате или Брайтоне, я не могу сказать наверняка. Мое впечатление таково, что это не принесло бы ему пользы; уж такой у него был характер. Он знал: стоит ему признать, что эти досадные неприятности его победили, и можно будет сразу ложиться в гроб. Однако он все же пытался облегчить мучения, приглашая в дом гостей, а результат задокументировал таким образом:
«7 января: Сумел убедить кузена Аллена уделить мне несколько дней. Он займет соседнюю с моей спальню.
8 января: Ночь была тихая. Аллен спал хорошо, но жаловался на ветер. Мои впечатления все те же, что и раньше: шепот, неумолчный шепот: что он пытается сказать?
9 января: Аллен считает, что в доме очень шумно. А еще – что кот у меня удивительно крупный и красивый, только к людям совсем не приучен.
10 января: Мы с Алленом пробыли в библиотеке до одиннадцати часов вечера. Он дважды выходил посмотреть, что делают в коридоре служанки: вернувшись во второй раз, сказал, что видел, как одна из них скрылась за дверью в конце коридора, и что его жена живо бы навела среди здешней прислуги порядок. На мой вопрос, какого цвета платье на служанке, он ответил: серое или белое. Я так и подозревал.
11 января: Сегодня Аллен уехал. Нужно крепиться».
Эти слова, «нужно крепиться», в последующие дни повторяются снова и снова; иногда, кроме них, на странице больше ничего и нет. В таких случаях они написаны необычно крупным почерком и с таким нажимом на бумагу, что выводивший их наверняка сломал перо.
Насколько я понимаю, друзья архидиакона за все это время не заметили в нем никаких перемен, что дает мне ясное представление о его твердости и бесстрашии. О последних днях его жизни дневники не сообщают нам ничего, кроме уже упомянутого мною. Концовку приходится привести в лакированных выражениях некролога:
«26 февраля на улице бушевал ледяной ветер. Ранним утром у слуг появилась нужда выйти в переднюю дома, где жил предмет этих горестных строк. В какой же ужас пришли они, увидев своего любимого и почитаемого хозяина лежащим на площадке главной лестницы в позе, которая всколыхнула в них самые серьезные опасения. Когда позвали врача, тот, ко всеобщему ужасу, установил, что несчастный подвергся жестокому и свирепому нападению. Позвоночник его был сломан в нескольких местах, что могло стать результатом падения: судя по всему, ковер на лестнице закрепили непрочно. Но вдобавок к этому его глаза, нос и рот были изувечены словно когтями дикого зверя, отчего черты погибшего сделались, страшно сказать, совершенно неузнаваемыми. Нет смысла уточнять, что искра жизни в его теле уже не теплилась и потухла, по свидетельству уважаемых медицинских экспертов, много часов назад. Личность виновника или виновников этого загадочного надругательства также остается покрыта мраком, и самому деятельному расследованию пока не удалось предложить разгадку тайны этого возмутительного происшествия».
Далее автор высказывает предположение, что ключевую роль в случившейся трагедии могли сыграть сочинения мистера Шелли, лорда Байрона и месье Вольтера, и в заключение несколько расплывчато изъявляет надежду на то, что это событие «послужит примером новому поколению»; впрочем, его домыслы нет необходимости здесь цитировать.
Я уже давно пришел к заключению, что доктор Хэйнз повинен в смерти доктора Палтни, однако случай с деревянной фигуркой смерти на скамье архидиакона весьма меня озадачил. Догадаться, что ее вырезали из древесины Висельного дуба, было несложно, но подтвердить этот факт возможным не представлялось. Однако я все же отправился в Барчестер – отчасти с намерением узнать, нельзя ли как-то выследить остатки старых резных украшений. Один из каноников представил меня хранителю местного музея, который, по словам моего друга, скорее всех прочих мог поведать мне что-то по интересующему меня предмету. Я изложил этому джентльмену описания деревянных статуэток и гербов, прежде украшавших стасидии собора, и спросил, не уцелело ли что-нибудь из них. Он показал мне герб декана Уэста и еще несколько фрагментов убранства, по его словам полученных от одного местного жителя, в руки которого однажды также попала и скульптура – быть может, как раз одна из тех, о которых я спрашиваю, – причем с ней приключилась странная история.
– Старик, у которого она очутилась, сказал мне, что нашел ее на дровяном дворе, там же, где и остальные уцелевшие украшения, и забрал с собой, чтобы отдать детям. По дороге домой он вертел ее в руках, и вдруг она распалась на две части, а изнутри выпал листок бумаги. Он поднял листок и, заметив, что на нем что-то написано, сунул в карман, а потом переложил в вазу у себя на каминной полке. Не так давно я заходил к нему и, так случилось, взял вазу и перевернул, чтобы посмотреть, нет ли на ней меток. Листок выпал мне в руки. Когда я протянул его обратно старику, он рассказал мне историю, которую я вам пересказываю, и позволил оставить бумажку себе. Она была помята и немного порвана, так что я приклеил ее к картонке; вот, глядите. Если сумеете объяснить мне, о чем тут речь, я буду очень рад и, вероятно, удивлен.
Он подал мне картонку с прикрепленным к ней листком. На нем довольно четким почерком, явно принадлежавшим иной эпохе, было выведено следующее:
– Похоже на порчу или заговор. Как бы вы назвали нечто подобное? – спросил хранитель.
– Да, – согласился я, – пожалуй, можно и так сказать. А что стало с фигуркой, в которой его нашли?
– А, совсем забыл! Старик сказал мне, что она жутковата на вид и напугала детей, поэтому он бросил ее в огонь.
Мартинова Пустошь[82]
Несколько лет тому назад я гостил у приходского пастора на западе, где обществу, в котором я состою, принадлежит кое-какая собственность. Я должен был осмотреть часть этих земель. В первое же утро моего визита, вскоре после завтрака, объявили, что плотник Джон Хилл, который также был мастером на все руки, готов нас сопровождать. Пастор осведомился, какую часть прихода мы собираемся посетить в то утро. Достали карту имения, и когда мы продемонстрировали пастору свой маршрут, он указал пальцем на какое-то место.
– Не забудьте, – сказал он, – расспросить Джона Хилла о Мартиновой Пустоши, когда там будете. Мне интересно, что он вам расскажет.
– Что же такое он должен нам рассказать? – поинтересовался я.
– Понятия не имею, – ответил священник. – Но даже если история будет не совсем правдивой, ее хватит до самого ленча.
В этот момент пастора позвали, и мы отправились в путь. Джон Хилл всегда охотно делится сведениями, которыми располагает, и от него можно узнать много интересного о местных жителях и местных сплетнях. У него имеется привычка произносить по буквам незнакомое слово или то, которое, как он считает, незнакомо
– Почему этот маленький участок огорожен таким образом? – спросил я, и Джон Хилл не затруднился с ответом (который я не в силах передать настолько точно, как мне хотелось бы).
– Он зовется у нас Мартиновой Пустошью, сэр. Да, любопытное место эта Мартинова Пустошь, сэр. М-а-р-т-и-н-о-в-а – Мартинова. Прошу прощения, сэр, не советовал ли вам пастор расспросить меня о ней, сэр?
– Да, советовал.
– А, так я и думал, сэр. Я рассказывал об этом пастору на прошлой неделе, и он очень заинтересовался. Вроде бы тут похоронен убийца, сэр, по имени Мартин. Старый Сэмюэл Сондерс, что прежде жил в этих местах, сэр, много чего рассказывал, сэр: об ужасном убийстве молодой женщины, сэр. Ей перерезали горло, а потом ее бросили в воду – вон там.
– Его за это повесили?
– Да, сэр, повесили. Как я слышал, вон там, у дороги – в День избиения младенцев[84], много сотен лет назад. Ему вынес смертный приговор человек, которого называли Кровавым Судьей. Он был ужасным и свирепым, как я слышал.
– Его имя было Джеффрис?[85]
– Может быть. Джеффрис – Д-ж-е-ф… Джеффрис. Думаю, так его и звали. Я много раз слышал эту историю от мистера Сондерса: как этому молодому человеку, Мартину – Джорджу Мартину, – не давал покоя призрак этой молодой женщины, прежде чем открылось его жестокое преступление.