Монтегю Джеймс – Рассказы антиквария о привидениях (страница 40)
На этом покончим с археологическими изысканиями архидиакона и вернемся к его основным обязанностям, насколько о них можно судить по заметкам в дневниках. Записи, сделанные в первые три года упорных и кропотливых трудов, неизменно наполнены воодушевлением; без сомнения, тогда упомянутую в некрологе репутацию любезного и гостеприимного хозяина он вполне заслужил. Однако с течением времени я вижу, как над ним сгущается тень, которой суждено превратиться в непроглядную тьму – и которая наверняка отразилась на его внешнем облике. Большинством своих страхов и затруднений он делится с дневником; иначе ему некуда их излить. Архидиакон был холост, сестра жила при нем не постоянно. Но я уверен: он записал в дневниках далеко не все, что мог бы поведать. Вот, например, несколько выдержек:
«30 августа 1816 года: Впервые на моей памяти сумерки стали наступать так быстро. Теперь, когда в документах архидиаконства воцарился порядок, надобно найти, чем занять себя осенними и зимними вечерами. Как ужасно, что здоровье не позволяет Летиции оставаться здесь все эти месяцы. Быть может, продолжить работу над “Защитой епископата”? Пожалуй, это не помешает.
15 сентября: Летиция уехала в Брайтон.
11 октября: Во время вечерней молитвы на хорах сегодня зажгли свечи. Это явилось для меня потрясением: оказывается, темное время года внушает мне самую настоящую панику.
17 ноября: Весьма впечатлен резной скульптурой на моей скамье. Не помню, чтобы раньше особенно к ней приглядывался, да и в этот раз она привлекла мое внимание по случайности. Пока пели магнификат, меня, признаю с сожалением, почти сморил сон. Рука моя лежала на спине деревянной кошки – из трех скульптур на краю скамьи она ближе всего ко мне. Я этого не замечал, поскольку не смотрел туда, и вдруг меня поразило чувство, словно под моей рукой оказался густой и жесткий мех, и показалось, будто зверь пошевелился, пытаясь извернуться и укусить меня. Я тут же опомнился и, подозреваю, сдавленно вскрикнул, ибо господин казначей резко повернул голову в мою сторону. Неприятное ощущение оказалось таким стойким, что я против воли потер руку о стихарь. Этот случай побудил меня по окончании службы впервые внимательно рассмотреть скульптуры, и я только теперь заметил, сколь искусно они выполнены.
6 декабря: И все-таки как же мне недостает Летиции. Я работаю над “Защитой” столько, сколько могу, но вечера все равно тянутся мучительно долго. Дом слишком велик для одинокого человека, а гости здесь появляются лишь изредка. В спальне у меня всякий раз возникает неуютное ощущение, будто там кто-то есть. Дело в том (уж себе я могу в этом признаться), что мне слышатся голоса. Я отлично знаю, что это распространенный симптом надвигающегося угасания мозга – и, полагаю, мне было бы не так тревожно, имей я хоть какие-то основания считать, что причина в этом. А оснований у меня нет – нет совершенно, и ничто в истории моей семьи не подтверждает такое предположение. Труд, упорный труд и скрупулезное внимание к возложенным на меня обязанностям – вот лучшее средство исцеления, и я не сомневаюсь, что оно окажется действенным.
1 января: Приходится признать, что мои тревоги все множатся. Вчера вечером я вернулся от декана после полуночи и зажег свечу, чтобы подняться в спальню. Почти добравшись до верха лестницы, я услышал шепот: “Счастливого Нового года”. Ошибки нет: звучал он отчетливо и с удивительным выражением. Если б я уронил свечу, что едва не случилось, то боюсь даже представить, каковы были бы последствия. Однако я сумел одолеть последний пролет, поспешил в спальню и запер за собою дверь; после этого ничто более меня не беспокоило.
15 января: Вчера ночью мне пришлось сойти вниз за часами, которые я нечаянно оставил на столе, отправляясь спать. Помнится, я уже поднялся на последний пролет, когда вдруг у самого моего уха кто-то резко шепнул: “Осторожно!” Я схватился за перила и, естественно, тут же огляделся, но, само собой, ничего не увидел. Помедлив мгновение, я продолжил путь – поворачивать назад было уже бессмысленно – и вдруг едва не упал: под ногами у меня проскользнул кот – по ощущениям, довольно крупный, – но я, конечно же, снова ничего не увидел. Возможно, кот кухаркин, хотя мне так не кажется.
27 февраля: Странное происшествие вчера, которое мне хотелось бы забыть. Возможно, если изложу его здесь, мне проще будет взглянуть на него непредвзято. Я проработал в библиотеке примерно с девяти до десяти часов. Все это время в коридоре и на лестнице, казалось, царило необычное оживление, которое я могу описать лишь словами “молчаливая суета”: под этим я подразумеваю, что кто-то все время как будто сновал туда-сюда, но всякий раз, стоило мне оторваться от бумаг и прислушаться или выглянуть в коридор, меня встречала абсолютная тишина. Поднимаясь в свою комнату несколько раньше обычного – около половины одиннадцатого, – я также не заметил ничего, что можно назвать шумом. Так случилось, что днем я велел Джону забрать у меня письмо к епископу, которое я желал доставить во дворец как можно раньше поутру. Я наказал ему не ложиться и зайти ко мне, когда он услышит, что я отправился спать. Об этом я в тот момент не помнил, однако письмо все же захватил с собою наверх. Но когда, заводя часы, я услышал легкий стук в дверь и тихий вопрос: “Можно войти?” (а я, несомненно, слышал все это наяву), то вспомнил свое указание и, взяв письмо со столика, ответил: “Да, конечно, заходи”. Однако на мое приглашение никто не отозвался, и вот тут, подозреваю, я совершил ошибку, ибо открыл дверь и выставил письмо наружу. Там совершенно точно никого не было, однако в следующее мгновение дверь в конце коридора отворилась и появился Джон со свечой в руке. Я спросил его, подходил ли он к моей двери раньше, но и сам знаю, что не подходил. Этот случай меня очень расстроил; но, хотя растревоженные чувства еще некоторое время не давали мне уснуть, должен признать, что более в ту ночь ничего подозрительного не случилось».
С наступлением весны, когда к нему вернулась сестра, записи в дневнике доктора Хэйнза заметно повеселели; в самом деле, до начала сентября, когда он снова остается один, в них не найти никаких признаков подавленного настроения. Но после снова становится очевидно, что он обеспокоен – причем еще сильнее, чем раньше. Я вернусь к этой теме через мгновение, а сейчас отвлекусь, чтобы приложить документ, который, как мне кажется – хотя, быть может, я и ошибаюсь, – имеет отношение к нити повествования.
В счетных книгах доктора Хэйнза, сохранившихся вместе с другими его бумагами, указано, что вскоре после того, как его назначили архидиаконом, он начал каждые три месяца выплачивать по двадцать пять фунтов Дж. Л. Сам по себе этот факт ни о чем не говорит. Однако я считаю, что он непосредственно связан с очень грязным и дурно написанным письмом, которое, как и процитированное мною прежде, лежало в кармане обложки одного из дневников. Даты или почтового штампа не сохранилось, да и расшифровать его было непросто. Насколько я могу судить, звучит оно так:
«Уваж. сэр!
Все эти нидели я дожидалась от вас вистей, а коли вы ненаписали так значет неполучили мое письмо в катором я написала как нам с мужем тяжко приходиться паследнее время. На ферме все наперекасяк, где взять денег на ренту мы незнаем, дела идут савсем худо и я вас прашу праявить [
Примерно в тот период, когда, по моим расчетам, могло быть получено это письмо, в расходах действительно фигурирует выплата сорока фунтов Дж. Л.
Возвращаемся к дневнику:
«22 октября: На вечерней службе, во время пения псалмов, со мной опять случилось то же, что год назад. Пальцы мои, как и в прошлый раз, лежали на одной из резных статуй (кошку я с тех пор стараюсь не трогать), и я собирался написать, что с нею произошла перемена, но это, пожалуй, чересчур. Ведь, в конце концов, это наверняка был какой-то обман чувств. Так или иначе, дерево показалось мне вдруг прохладным и мягким, словно превратилось в мокрую ткань. Я точно помню момент, когда это ощутил. Хор как раз пел: “(Постави на него грешника, и) диавол да станет одесную eго”.
Шепот в доме сегодня звучал назойливее обычного. Даже в спальне мне не удалось от него избавиться. Раньше я такого не замечал. Человек нервный, каким я не являюсь и, надеюсь, не стану, пришел бы от этого в сильное раздражение, если не в ужас. Кот опять сидел на лестнице. Кажется, он все время там. У кухарки кота нет.
15 ноября: И вновь мне приходится поверять бумаге происшествие, которого я не понимаю. Едва сумел уснуть сегодня. Ничего определенного я не видел, однако меня преследовало весьма яркое ощущение, что возле моего уха что-то очень быстро и горячо шепчут влажные губы. Продолжалось это довольно долго. Потом, полагаю, я провалился в сон, но вскоре очнулся, почувствовав руку на своем плече. К величайшему моему беспокойству, я обнаружил, что стою на вершине нижнего пролета лестницы. Луна в большом окне сияла ярко, и мне удалось разглядеть, что на второй или третьей ступеньке сидит крупный кот. Не знаю, что сказать. Не помню, каким образом добрался до постели. Воистину, бремя мое тяжело. [