Монтегю Джеймс – Рассказы антиквария о привидениях (страница 39)

Сегодня, чтобы попасть на хоры Барчестерского собора, вам нужно миновать преграду из металла и цветного мрамора, спроектированную сэром Гилбертом Скоттом, после чего вы окажетесь в, должен сказать, весьма скудно украшенном и отвратительно обставленном помещении. Все стасидии[75] там современные, без навесов. Места, отведенные сановникам, и имена пребенд, к счастью, сохранились и указаны на небольших медных табличках, прикрепленных к скамьям. Орган расположен в трифории[76], и та часть его корпуса, что видна публике, выполнена в готическом стиле. Запрестольный образ и его окружение ничем не выделяются среди ряда других.

Изящные гравюры столетней давности являют совершенно иное положение вещей. Орган поднят на внушительную преграду, выполненную в классическом стиле. Скамьи, тоже классические, поражают массивными размерами. Над алтарем простирается деревянный балдахин с урнами на углах. Восточнее расположена деревянная заалтарная композиция классического исполнения с фронтоном, на котором изображен окруженный лучами треугольник с золотой надписью на иврите. Ее лицезрят задумчивые херувимы. На восточной оконечности стасидий с северной стороны расположена кафедра с роскошным аба-вуа[77], а пол выложен черным и белым мрамором. Красотой убранства восхищаются две дамы и джентльмены. Из других источников я уяснил, что место архидиакона тогда, как и сейчас, находилось рядом с епископским троном на юго-восточном краю стасидий. Дом его, изысканный особняк времен Вильгельма Третьего, сложенный из красного кирпича, выходит фасадом практически на западную стену собора.

Доктор Хэйнз поселился здесь со своей сестрою в 1810 году уже зрелым человеком. Титул архидиакона многие годы был предметом его мечтаний, однако его предшественник продержался на посту до самого своего девяностодвухлетия. Как-то раз в конце года, примерно через неделю после скромного празднования его дня рождения, доктор Хэйнз бодро вошел в утреннюю столовую, потирая руки и весело напевая себе под нос в предвкушении завтрака, но воодушевление его тут же померкло при виде сестры, которая хоть и сидела на своем всегдашнем месте возле чайника, однако, склонив голову, безудержно рыдала в носовой платок.

– Что… что такое? Что стряслось? – спросил он.

– Ох, Джонни, ты еще не слышал? Наш бедный дорогой архидиакон!

– Архидиакон? Что с ним? Он заболел?

– О нет! Этим утром его нашли мертвым на лестнице. Какой кошмар!

– Неужели? О боже, бедняга Палтни! С ним случился приступ?

– Говорят, что вряд ли, и это самое ужасное. Кажется, виновата эта дурочка Джейн, их служанка.

Доктор Хэйнз помедлил.

– Я что-то не возьму в толк, Летиция. При чем тут служанка?

– Как я поняла, отвалился один из прутиков, которые держали на лестнице ковер, и она никому про то не сказала, а несчастный архидиакон поставил ногу слишком близко к краю ступеньки – ты же знаешь, эти дубовые лестницы такие скользкие. Похоже, он упал почти с самой вершины пролета и сломал себе шею. Как мне жаль бедную мисс Джейн! Девчонке, конечно, тут же укажут на дверь. Она мне никогда не нравилась.

Горе снова захлестнуло мисс Хэйнз, однако через некоторое время отступило настолько, что ей удалось чуть-чуть поесть. А вот ее брат, несколько минут в молчании постояв у окна, вышел из комнаты и тем утром более не вернулся.

Мне остается лишь добавить, что безалаберную служанку незамедлительно рассчитали, а пропавший прутик вскоре нашли под ковром – еще одно доказательство, если таковое требовалось, ее крайней глупости и безответственности.

Многие годы доктора Хэйнза за его, по всей видимости, крайне незаурядные способности прочили в преемники архидиакона Палтни – и наконец время пришло. Он незамедлительно вступил в должность и с великим рвением взялся за исполнение всех функций, кои она включала в себя. Немало места в его дневниках отведено сетованиям на то, в каком беспорядке Палтни оставил служебные дела и документы. Налоги с Рингэма и Барнзвуда не собирались лет так двенадцать, и большую их часть уже невозможно было взыскать; шел седьмой год без единой визитации; четыре алтаря отчаянно нуждались в ремонте. Помощники, назначенные архидиаконом, оказались почти столь же некомпетентны, как он сам. То, что такому положению вещей не позволено было продолжаться, явилось почти благословением – и эту позицию разделяет в письме один из друзей доктора Хэйнза. «ὁ κατέχων[78], – восклицает он (несколько жестокосердно ссылаясь на Второе послание к фессалоникийцам), – наконец-то устранен. Мой бедный друг! Какая же вас ждет неразбериха! Честное слово, когда я в последний раз переступал его порог, он не мог найти ни единого документа, не слышал ни звука из того, что я ему говорил, и не сумел припомнить ни единой детали дела, по которому я явился. Но теперь, благодаря нерадивой служанке и разболтавшемуся ковру, забрезжила надежда, что мы наконец-то сможем работать, не боясь потерять голос или терпение». Это письмо обнаружилось в кармане обложки одного из дневников.

Усердие и энтузиазм нового архидиакона сомнений не вызывают. «Дайте мне лишь время хоть как-то обуздать бессчетные ошибки и осложнения, преградившие мне путь, и я с радостию и искренностию присоединюсь к престарелому израильтянину в хвалебном песнопении, которое очень многие, боюсь, произносят одними только губами». Эту мысль я нашел не в дневнике, а в письме; друзья доктора, видимо, вернули корреспонденцию пережившей его сестре. Однако он не ограничивается размышлениями, а весьма тщательно и по-деловому изучает права и обязанности архидиакона. Из приведенного на одной странице расчета вытекает, что для того, чтобы дела архидиаконства обрели надежную почву под ногами, потребуется ровно три года. Эта цифра оказалась вполне точной. Как раз три первых года он занимается реформами; однако я напрасно ищу по окончании этого срока обещанную Nunc dimittis[79]. Доктор Хэйнз находит новую сферу деятельности. До сих пор многочисленные обязанности позволяли ему посещать службы в соборе лишь время от времени, но теперь его начинают занимать ткани и музыка. На борьбе архидиакона с органистом, пожилым джентльменом, пробывшим на этой службе с 1786 года, у меня нет времени останавливаться подробно – сколько-нибудь явным успехом она все равно не увенчалась. Куда важнее его внезапно возросший интерес к самому собору и его обстановке. В коробке имеется черновик письма к Сильванусу Урбану[80] (кажется, его так и не отослали) с описанием скамей, установленных в хоре. Как я уже сказал, они были довольно поздней работы – если точнее, года примерно 1700-го.

«Скамья архидиакона, расположенная в юго-восточном углу, западнее епископского трона (ныне столь заслуженно занятого поистине великолепным прелатом, который служит украшением барчестерской епархии), отличается несколько любопытным убранством. В дополнение к гербу декана Уэста, чьими усилиями была завершена вся внутренняя отделка хоров, скамья с востока оканчивается тремя занимательными статуэтками в гротескном стиле. Одна из них – изящно исполненная фигура кошки, чья сгорбленная поза поразительно живо передает гибкость, настороженность и ловкость грозного врага genus Mus[81]. Напротив нее расположена фигура, восседающая на троне и наделенная монаршими атрибутами, – но вовсе не земного царя желал изобразить резчик. Ноги его спрятаны под длинным балахоном, однако ни корона, ни скуфья не могут скрыть острых ушей и закругленных рогов, выдающих его связь с преисподней, а рука, лежащая на колене, вооружена когтями ужасающей длины и остроты. Меж двух этих фигур стоит силуэт, укрытый долгополой мантией. На первый взгляд можно решить, что это “серый брат” или иной монах, ибо голова его скрыта под капюшоном, а c пояса свисает шнур, завязанный узлом. Однако при более близком рассмотрении вы приходите к совсем иному выводу. Шнур с узлом оказывается висельной петлей, которую держит рука, почти совсем скрытая в складках одеяния; а иссохшие черты и – как жутко описывать это! – зияющие в щеках дыры возвещают, что вы глядите на царя ужасов. Эти скульптуры, без сомнения, созданы весьма искусным мастером; и если случится, что кто-то из ваших корреспондентов сумеет пролить свет на их происхождение и значение, я окажусь перед вашим замечательным альманахом в неоплатном долгу».

Описание продолжается еще довольно долго, и, поскольку все эти резные украшения ныне утрачены, оно представляет значительный интерес. Особенно стоит процитировать последний абзац:

«Просмотрев архивы капитула, я выяснил, что статуэтки на скамьях принадлежат вовсе не резцам датских мастеров, как доселе считалось, а уроженцу этой самой округи, некоему Остину. Дерево было привезено из принадлежащей декану и капитулу дубравы неподалеку, прозванной Священным лесом. Недавно мне понадобилось навестить приход, к территории которого она относится, и я узнал от пожилого и весьма почтенного местного священника, что среди тамошних жителей до сих пор ходят истории о внушительных размерах и возрасте дубов, пошедших на изготовление величественных украшений, которые я описал выше, пусть мне и не удалось в полной мере передать их великолепия. Об одном дереве, стоящем почти в самом сердце дубравы, известно, что его называли Висельным дубом. Меткость этого прозвища подтверждается тем, что в земле под его корнями обнаружили множество человеческих костей; а еще по обычаю люди, желавшие обеспечить себе успех в некоем начинании, будь то любовь или иные дела, в праздничный день вешали на его ветвях фигурки или куколок, наскоро скрученных из соломы, веточек или иных подручных материалов».