Монтегю Джеймс – Рассказы антиквария о привидениях (страница 36)

– К сожалению, Даннинг, мне пришлось нарушить ваш домашний уклад. Обе ваши служанки hors de combat[68]. Вообще-то мне пришлось отправить их в частную лечебницу.

– Боже мой! Что случилось?

– Полагаю, это что-то вроде отравления птомаином. Как я вижу, сами вы не пострадали – иначе не разгуливали бы так бодро. Я думаю, они сносно перенесут это.

– О господи! А как вы полагаете, чем они отравились?

– Они сказали, что купили какие-то креветки у уличного торговца в обеденное время. Это странно. Я навел справки, но ни один уличный торговец не заходил в другие дома на этой улице. Какое-то время они пробудут в лечебнице. Я не мог вас известить. В любом случае приходите ко мне сегодня вечером, и мы отобедаем вместе и обсудим, как быть дальше. В восемь часов. И не слишком волнуйтесь.

Таким образом, удалось избежать одинокого вечера – правда, ценой некоторых неудобств и волнений. Мистер Даннинг довольно приятно провел время с доктором (который недавно поселился в их округе) и вернулся в свой опустевший дом около 11:30. Эту ночь он вспоминает с содроганием. Он лежал в постели, и свет был погашен. Размышляя о том, когда завтра утром придет поденщица и успеет ли она подать ему горячую воду, он услышал, как открывается дверь его кабинета. Ошибиться было невозможно. Правда, шагов в коридоре не последовало, но этот звук, несомненно, означал беду. Мистер Даннинг знал наверняка, что в тот вечер запер дверь кабинета после того, как закончил работу и сложил бумаги на письменном столе. Думаю, не мужество, а скорее стыд заставил его выскользнуть в ночной сорочке в коридор и прислушаться, перегнувшись через перила. Свет не был зажжен, и больше не доносилось никаких звуков. И лишь порыв теплого, вернее, горячего воздуха на мгновение коснулся его голых ног. Вернувшись в свою комнату, он решил там запереться. Однако на этом неприятности не кончились. Либо местная компания из соображений экономии решила, что в предрассветные часы не требуется освещение, и прекратила подачу электроэнергии, либо что-то было не в порядке со счетчиком. В результате электричество было отключено. Логично было бы поискать спичку и взглянуть на свои часы, чтобы узнать, сколько времени предстоит провести в тревоге. Но когда мистер Даннинг сунул руку под подушку, то не нашел в этом привычном месте часов. Как он рассказывал впоследствии, он коснулся зубастого рта, окруженного волосами, причем это не был рот человеческого существа. Полагаю, бесполезно гадать, что он сказал или сделал, но в мгновение ока он оказался в комнате для гостей. Заперев дверь, он приложил к ней ухо. Там он и провел остаток этой ужасной ночи, все время ожидая, что кто-нибудь начнет возиться за дверью. Но больше ничего не произошло.

Утром мистер Даннинг, дрожа и все время прислушиваясь, отважился вернуться в свою комнату. К счастью, дверь была открыта и шторы не задернуты (служанки покинули дом, когда было рано их задергивать). В комнате не было никаких следов чьего-либо присутствия. Часы были на обычном месте, ничего не переставлено – только дверь платяного шкафа была, по обыкновению, открыта. Звонок в дверь черного хода возвестил о прибытии поденщицы. Это настолько подбодрило мистера Даннинга, что, впустив ее, он продолжил поиски в других частях дома. Однако они также оказались бесплодными.

День, начавшийся таким образом, был довольно мрачным. Мистер Даннинг не решился отправиться в Британский музей, поскольку, несмотря на заверения библиотекаря, там мог оказаться Карсвелл. Даннинг чувствовал, что сейчас не в состоянии общаться с незнакомцем, который, вероятно, враждебно настроен. Собственный дом внушал ему отвращение, и не хотелось злоупотреблять гостеприимством доктора. Он нанес визит в частную лечебницу, где его слегка подбодрили хорошие новости о состоянии экономки и горничной. Когда пришло время ленча, он направился в свой клуб, где, к своей радости, увидел секретаря Ассоциации. За ленчем мистер Даннинг рассказал своему другу о наиболее существенных из своих бед, но не смог заставить себя заговорить о том, что особенно его удручало.

– Мой бедный дорогой друг, – сказал секретарь, – какое невезение! Послушайте, мы в доме совершенно одни, и вы должны погостить у нас. Нет, никакие отказы не принимаются! Присылайте свои вещи сегодня же днем.

Даннинг не смог устоять перед этим приглашением: часы быстро пролетали, и он с ужасом думал о том, что ждет его ночью. Очень обрадованный, он поспешил домой укладывать вещи.

Друзья Даннинга были поражены его несчастным видом и сделали все, что в их силах, чтобы поднять его дух. Отчасти это им удалось, но когда двое мужчин позже курили наедине, Даннинг снова поскучнел. И вдруг он сказал:

– Хейтон, мне кажется, этот алхимик знает, что это из-за меня отклонили его доклад.

Хейтон присвистнул.

– Что заставляет вас так думать? – осведомился он.

Даннинг рассказал о своем разговоре с сотрудником музея, и Хейтон не мог не согласиться, что эта догадка вполне правдоподобна.

– Правда, меня это не особенно волнует, – продолжил Даннинг. – И тем не менее было бы неприятно с ним встретиться. Я полагаю, что он раздражителен.

Они снова умолкли. Хейтона все больше удручало уныние, написанное на лице Даннинга. Решившись наконец, секретарь спросил напрямик, не тревожит ли его что-то серьезное. Даннинг издал возглас облегчения.

– Мне так хотелось снять камень с души, – сказал он. – Вы что-нибудь знаете о человеке по имени Джон Харрингтон?

Хейтон был так изумлен, что спросил лишь, почему это интересует Даннинга. И тогда тот изложил всю историю, рассказав о том, что с ним случилось в трамвае, в его собственном доме и на улице. Он признался, что доведен до отчаяния. А закончил он тем же вопросом, с которого начал. Хейтон растерялся, не зная, как ответить. Возможно, следовало рассказать о том, как умер Харрингтон, но Даннинг был в нервозном состоянии, а эта история была слишком мрачной. Кроме того, ему пришло в голову, что Карсвелл может быть связующим звеном между этими двумя случаями. Человеку с научным складом ума трудно было допустить такое, но на помощь пришло слово «гипноз». В конце концов Хейтон решил пока что дать осторожный ответ и обсудить ситуацию с женой. Итак, он сказал, что знал Харрингтона в Кембридже и что тот, кажется, умер в 1889 году. Затем секретарь добавил кое-какие сведения об этом человеке и его опубликованных работах. Когда он обсуждал этот вопрос с миссис Хейтон, она сразу же пришла к выводу, который уже смутно маячил перед ним. Именно она напомнила ему о брате покойного, Генри Харрингтоне, и предложила связаться с ним через друзей, у которых они были в гостях накануне.

– Он может оказаться безнадежным чудаком, – возразил Хейтон.

– Об этом можно спросить у Беннетов, которые его знали, – ответила миссис Хейтон и на следующий же день повидалась с Беннетами.

Нет необходимости уточнять, какие шаги были предприняты, чтобы свести Харрингтона и Даннинга.

Однако беседу, которая состоялась между ними, следует привести полностью. Даннинг рассказал Харрингтону о том, какими странными путями дошло до него имя покойного. Кроме того, он поведал кое-что из своих собственных приключений, последовавших за этим. Затем он осведомился, не желает ли Харрингтон поделиться воспоминаниями о каких-нибудь обстоятельствах, связанных со смертью его брата. Можно представить себе, как удивило Харрингтона услышанное! Но он охотно выполнил просьбу собеседника.

– Время от времени, – начал он, – Джон, несомненно, пребывал в весьма странном состоянии. Это было за несколько недель до катастрофы, хотя и не непосредственно перед нею. Проявлялось это по-разному. Брат был одержим идеей, что его преследуют. Вне всякого сомнения, он был впечатлительным человеком, но прежде у него никогда не было подобных фантазий. Я не могу отказаться от мысли, что тут действовала чья-то злая воля. То, что вы рассказали, очень напоминает мне случившееся с братом. Вы не думаете, что здесь есть какое-то связующее звено?

– Я смутно представляю себе только одно такое звено. Мне сказали, что незадолго до своей смерти ваш брат написал очень резкую рецензию на одну книгу. А мне совсем недавно случилось перейти дорогу человеку, который написал эту книгу.

– Только не говорите мне, что имя этого человека Карсвелл!

– Почему же? Именно так его зовут.

Генри Харрингтон откинулся на спинку кресла.

– Это решает дело. Теперь я должен изложить остальное. На основании некоторых слов Джона я считаю, что он начал верить – правда, весьма неохотно, – что за его бедами стоит Карсвелл. Мне хочется рассказать вам о случае, который, по-моему, имеет отношение к ситуации. Мой брат был настоящим меломаном и часто ездил на концерты в город. За три месяца до своей смерти он, вернувшись с концерта, показал мне программку – он всегда их хранил. «Я чуть не лишился ее, – сказал он. – Полагаю, я ее уронил. Когда я искал программку под своим креслом и в карманах, мой сосед предложил мне свою. Он сказал, что она ему больше не нужна, и сразу же после этого ушел. Я не знаю, кто он такой. Это был полный, чисто выбритый мужчина. Мне было бы жаль, если бы я остался без программки. Конечно, я мог бы купить другую, но эта досталась даром». В другой раз брат сказал мне, что чувствовал себя очень неуютно по пути в отель, а также в течение ночи. Теперь, обдумывая все это, я составил полную картину. Вскоре после того случая брат разбирал свои программки, раскладывая их по порядку, чтобы отдать переплести. И в той самой программке (между прочим, я едва на нее взглянул) он нашел листок бумаги, на котором красными и черными чернилами были очень аккуратно написаны какие-то странные буквы. Мне показалось, что это скорее похоже на руны. «Наверно, это принадлежит моему толстому соседу, – предположил Джон. – Надо бы ему вернуть. Кто-то явно потратил много труда, чтобы это переписать. Как же мне найти его адрес?» Обсудив этот вопрос, мы решили, что не стоит давать объявление в газете: лучше мой брат отыщет этого человека на следующем концерте, на который он собирался скоро пойти. Этот лист бумаги лежал на книге. Мы сидели у камина, так как летний вечер был холодным и ветреным. По-видимому, распахнулась дверь, хотя я этого и не заметил. Во всяком случае, внезапное дуновение теплого воздуха подхватило листок и унесло прямо в огонь. Это была легкая, тонкая бумага, и она сразу же вспыхнула и сгорела, а пепел унесло в дымоход. «Ну что же, – сказал я, – теперь ты не сможешь ее вернуть». С минуту помолчав, брат довольно сердито проворчал: «Да, не смогу. Но я не понимаю, зачем ты без конца твердишь об этом?» Я возразил, что упомянул об этом не более одного раза. «Не более четырех раз, хочешь ты сказать» – вот и все, что он ответил. Почему-то я помню все это очень отчетливо. А теперь перехожу к главному. Не знаю, попадалась ли вам та книга Карсвелла, на которую написал рецензию мой несчастный брат. Думаю, вряд ли. Но я заглядывал в нее, и до его смерти, и после. Первый раз это было, когда мы с братом веселились, высмеивая ее. В ней совершенно отсутствовал стиль, и она вызвала бы отвращение у любого выпускника Оксфордского университета. Этот человек всеяден: его книга была смесью классических мифов, историй из «Золотой легенды»[69] и рассказов о жестоких современных обычаях. Несомненно, все это небезынтересно, если знаешь, как использовать этот материал, – но Карсвелл не знал. Он не видел никакой разницы между «Золотой легендой» и «Золотой ветвью»[70] и свято верил каждому слову в этих произведениях. Короче говоря, это была жалкая и весьма неудачная проба пера. После несчастья с Джоном я снова просмотрел эту книгу, и на этот раз она произвела на меня иное впечатление. Как я уже говорил, я подозревал, что на моего брата воздействовала злая воля Карсвелла и что последний каким-то образом несет ответственность за случившееся. Теперь его книга показалась мне весьма зловещей. Особенно меня поразила одна глава, в которой говорилось о «подбрасывании рун» людям с целью добиться их привязанности либо убрать с дороги. Пожалуй, вторая цель была для автора предпочтительнее. Судя по тому, как об этом рассказывал Карсвелл, он действительно разбирается в подобных вещах. Сейчас нет времени входить в детали, однако на основании полученной информации я абсолютно уверен, что тем услужливым человеком на концерте был Карсвелл. Я подозреваю, что тот лист бумаги был очень важен. И я считаю, что если бы моему брату удалось его вернуть, он был бы сейчас жив. Можете ли вы что-нибудь добавить в свете того, что я рассказал?