Монтегю Джеймс – Рассказы антиквария о привидениях (страница 26)

– Не был ли этот дом на Беверли-Сквер?

– Пожалуй, да. Затем был еще человек, который, услышав ночью шум в коридоре, открыл дверь и увидел, как кто-то ползет к нему на четвереньках, а не щеку свисает глаз, который держится на ниточке. А еще – постойте-ка! – да! – была комната, в которой человека нашли мертвым в постели, с отпечатком подковы на лбу, а пол под кроватью был весь испещрен следами подков – уж не знаю почему. А еще была одна леди, которая, заперев дверь своей спальни в каком-то странном доме, услышала, как тоненький голосок произнес из-за полога кровати: «Итак, мы заперты здесь на всю ночь». Ни у одной из этих историй не было ни разгадки, ни продолжения. Интересно, существуют ли еще эти истории.

– О, вполне возможно – с дополнениями из журналов, как я уже говорил. Вы никогда не слышали о настоящем привидении в частной школе, не так ли? Думаю, нет. И никто из тех, кого я встречал, тоже ничего подобного не слышал.

– Судя по вашем тону, вы-то слышали.

– Я действительно не знаю наверняка, но сейчас думал как раз об этом. Случилось это в моей частной школе тридцать с лишним лет тому назад, и я до сих пор не могу найти никакого разумного объяснения.

Итак, школа, о которой я веду речь, находилась в предместье Лондона. Она занимала старый дом – большое белое здание, располагавшееся в прекрасном месте. В саду росли большие кедры, как и во многих старых садах в долине Темзы, а также древние вязы. Вокруг были поля, где мы играли в разные игры. Вероятно, это было прелестное место, но мальчишки редко признают за своей школой хоть какие-то достоинства.

Я поступил в эту школу в сентябре тысяча восемьсот семидесятого года. Среди мальчиков, прибывших в тот же день, был один, с которым я сдружился. Он был родом из Шотландии, и я буду называть его Маклеод. Нет нужды тратить время на описание этого мальчика; главное – что мы с ним ладили. В нем не было ничего особенного, он не отличался в учебе и играх, но пришелся мне по душе.

Школа была большой: как правило, там училось сто двадцать – сто тридцать мальчиков. Требовался большой штат учителей, и они довольно часто менялись.

Как-то в начале семестра – кажется, это был мой третий семестр – у нас появился новый учитель. Его фамилия была Сэмпсон. Это был довольно высокий, плотный человек с бледным лицом и черной бородой. Пожалуй, мы его любили: он много попутешествовал и во время прогулок развлекал нас своими рассказами. Поэтому мы всегда состязались за место поближе к учителю. Я помню также – боже мой, а ведь это ни разу не приходило мне на память с тех самых пор! – что у него на цепочке от часов был брелок. Как-то раз этот брелок привлек мое внимание, и Сэмпсон позволил мне рассмотреть его. Как я теперь понимаю, это была византийская монета. На одной стороне было изображение какого-то неведомого императора; другая сторона совсем стерлась, и на ней были не очень искусно вырезаны инициалы Сэмпсона «Д. У. С.» и дата – «24 июля 1865». Да, я словно вижу сейчас эту монету. Учитель рассказал, что подобрал ее в Константинополе. Размером она была с флорин, а может быть, и того меньше.

Итак, сначала о первом странном происшествии. Сэмпсон занимался с нами латинской грамматикой. Один из его излюбленных методов – пожалуй, совсем неплохой – заключался в том, что он заставлял нас придумывать свои собственные примеры для иллюстрации правил, которые объяснял. Конечно, при этом у некоторых глупых мальчишек появилась возможность напроказничать – существует немало школьных историй на эту тему. Но Сэмпсон умел так хорошо поддерживать дисциплину в классе, что никто бы не отважился на подобное у него на уроке. Так вот, в тот раз он проходил с нами спряжение латинского глагола «memini» – «помнить». Он велел каждому придумать предложение с этим глаголом. В основном мы придумали обычные предложения, такие как «Я помню моего отца», или «Он помнит свою книгу», или что-нибудь столь же малоинтересное. Но мальчик, которого я уж упомянул, Маклеод, явно обдумывал что-то более сложное. Остальные хотели поскорее сдать задание и перейти к другим занятиям. Поэтому некоторые мальчишки лягали Маклеода под партой, а я, сидевший рядом с ним, подталкивал его и шепотом советовал поторопиться. Но, казалось, мой сосед не слышит. Взглянув на листок бумаги, лежавший перед ним, я увидел, что там ничего не написано. Тогда я толкнул его еще сильнее и резко выбранил за то, что он всех задерживает. Это подействовало. Маклеод вздрогнул, очнулся и, быстро написав пару строк, сдал свой листок вместе со всеми. Поскольку он оказался последним, а Сэмпсону было что сказать мальчикам, сделавшим ошибки, на часах пробило двенадцать, прежде чем учитель добрался до Маклеода. Тому пришлось подождать, пока Сэмпсон проверит его предложение. Когда я вышел во двор, там не происходило ничего интересного, и я стал слоняться в ожидании приятеля. Наконец он появился в дверях. Маклеод шел очень медленно, и я догадался: что-то не так.

– Ну что, – спросил я, – какую отметку ты получил?

– О, не знаю, – ответил Маклеод. – Но, кажется, Сэмпсон на меня рассердился.

– Разве ты написал какую-то ерунду?

– Вовсе нет, – возразил он. – Насколько я понимаю, там все было нормально. Я написал: «Memento putei inter quatuor taxos».

– Какая чушь! – изумился я. – С чего тебе вздумалось это написать? И что значит эта фраза?

– Самое смешное, что я и сам-то не очень понимаю, – признался Маклеод. – Просто эти слова пришли мне в голову, и я их записал. Я примерно представляю себе, что это значит, поскольку как раз перед тем, как записать, я увидел что-то вроде картинки. Мне кажется, эта фраза означает: «Помни колодец среди четырех…» – что это за темные деревья с такими красными ягодами?

– Думаю, ты говоришь о рябине.

– Никогда о ней не слышал. Нет, я вспомнил – это тисы, – сказал Маклеод.

– Ну и что же Сэмпсон?

– Он как-то странно себя повел. Прочитав это, он встал, отошел к камину и долго стоял там молча, повернувшись ко мне спиной. А потом, так и не обернувшись, спросил спокойно: «Как ты думаешь, что это значит?» Я сказал, вот только никак не мог вспомнить, как называются эти дурацкие деревья. И тогда ему захотелось узнать, почему я написал эти слова, и пришлось что-то ответить. Потом он сменил тему, спросив, давно ли я здесь и где живут мои родители, и все в таком духе. А затем я ушел. Но у Сэмпсона был неважный вид.

Не помню, о чем еще мы говорили в этой связи с Маклеодом. На следующий день он простудился и слег и вернулся в школу лишь через неделю. И целый месяц не происходило ничего особенного. Если мистер Сэмпсон и был потрясен, как показалось Маклеоду, то он этого не выказывал. Теперь-то я совершенно уверен, что в его прошлом таилось что-то весьма любопытное, однако не стану утверждать, что мы, мальчишки, были настолько проницательны, чтобы об этом догадаться.

Было еще одно происшествие, аналогичное тому случаю, о котором я вам только что поведал. После того урока мы не раз придумывали в классе примеры для иллюстрации разных правил, но никаких неприятностей больше не было – разве что кто-нибудь делал ошибки. Наконец пришел день, когда мы добрались до этой нудной штуки – условных предложений. Нам велели придумать условное предложение, выражающее результат в будущем. Мы выполнили это задание – кто правильно, кто нет – и сдали свои листочки, и Сэмпсон начал их просматривать. Внезапно он вскочил, с губ сорвался какой-то странный звук; слева от стола учителя была дверь, и он бросился к ней. Посидев пару минут, мы, как мне кажется, совершили проступок: я и еще два ученика встали и подошли к столу Сэмпсона взглянуть на наши работы. Разумеется, я предположил, что кто-то написал нечто неподобающее, и учитель пошел об этом докладывать. Однако, как я заметил, он не захватил с собой ни один листок. Итак, на верхнем было что-то написано красными чернилами, которыми никто у нас не пользовался; к тому же ни у кого в классе не было такого почерка. Все взглянули на этот листок – и Маклеод в том числе – и дали страшную клятву, что не писали это. И тогда я решил сосчитать листки. Оказалось, что их на столе семнадцать, тогда как в классе было всего шестнадцать учеников. Я положил лишний листок себе в портфель и сохранил его, – кажется, он и по сей день у меня. Вы, конечно, захотите узнать, что там было написано. Должен сказать, это была довольно простая и безобидная фраза.

«Si tu non veneris ad me, ego veniam ad te», – что означает, полагаю: «Если ты не придешь ко мне, я приду к тебе».

– Не могли бы вы показать мне этот листок? – попросил собеседник.

– Да, мог бы. Но тут есть еще одна странность. В тот же день я достал листок из своего шкафа – а я знаю наверняка, что это был тот самый листок, поскольку оставил там отпечаток пальца, – и он был совершенно чистый, а все написанное исчезло без следа. Как я уже сказал, листок я сохранил, а потом проводил разные эксперименты, проверяя, не использовались ли симпатические чернила, но это не дало никаких результатов.

Но довольно об этом. Примерно через полчаса в класс снова заглянул Сэмпсон. Сказав, что плохо себя чувствует, учитель отпустил нас. Осторожно приблизившись к столу, он бросил взгляд на верхний листок. Наверно, Сэмпсон решил, что все это ему померещилось; во всяком случае, он не задал никаких вопросов.