Монтегю Джеймс – Рассказы антиквария о привидениях (страница 24)

DREVICIOPEDMOOMSMVIVLISLCAVIBASBATAOVT

RDIIEAMRLESIPVSPODSEEIRSETTAAESGIAVNNR

FTEEAILNQDPVAIVMTLEEATTOHIOONVMCAAT.H.Q E.

Видите? «Decem millia auri reposita sunt in puteo in at…» («Десять тысяч [монет] золотых спрятаны в колодце во…»), а дальше – незаконченное слово, первые две буквы которого – «at». Пока все сходится. Я попытался проделать то же с остальными буквами, но ничего не вышло; видимо, точки после трех последних обозначали какую-то перемену метода. Потом мне подумалось: «Кажется, в той книге, “Sertum”, в связи с аббатом Томасом упоминается какой-то колодец». И точно, он ведь построил «puteus in atrio» (колодец во дворе). Вот оно, конечно же, то самое слово – «atrio». Теперь нужно было переписать оставшиеся буквы, убрав использованные. Результат вы можете прочесть вот на этом листке:

RVIIOPDOOSMVVISCAVBSBTAOTDIEAMLSIVSPDEERSETAEGIANRFEEALQDVAIMLEATTHOOVMCA.H.Q.E.

Итак, я знал три буквы, которые мне нужны – а именно, «rio», – чтобы завершить слово «atrio»; и, как вы видите, все их можно найти среди первых пяти. Поначалу меня немного смутило наличие двух «i» подряд, но очень скоро я понял, что среди оставшихся букв нужно читать каждую вторую. Посмотрите сами; текст, за вычетом первого «круга», получается такой:

«rio domus abbatialis de Steinfeld a me, Thoma, qui posui custodem super ea. Gare à qui la touche».

Вот тайна и разгадана:

«Десять тысяч золотых монет спрятаны в колодце во дворе аббатского дома в Штайнфельде мною, Томасом, кой поставил над ними стражника. Gare à qui la touche»[53].

Последнюю фразу, следует заметить, аббат Томас сделал своим девизом. Я нашел ее вместе с его гербом на другом витраже в церкви лорда Д., и он даже вплел ее в зашифрованное послание, хотя грамматически она туда не совсем вписывается.

Что ж, мой дорогой Грегори, как по-вашему, какой соблазн ощутил бы любой человек, оказавшись в моем положении? Разве сумел бы он удержаться от того, чтобы поехать в Штайнфельд, как поступил я, и проследить нить разгадки в буквальном смысле до самого источника? Я в этом не уверен. Так или иначе, я не удержался. Как вы сами видите, я прибыл в Штайнфельд со всей прытью, какую позволяют средства современной цивилизации, и поселился в этом трактире. Должен признаться, на душе у меня скребли кошки: я боялся, с одной стороны, разочарования, а с другой – опасности. Несомненно, существовала вероятность, что колодец аббата Томаса стерт с лица земли или что кто-то другой, не имевший никакого понятия о шифре и ведомый лишь удачей, наткнулся на сокровище раньше меня. А еще, – здесь голос мистера Сомертона весьма заметно дрогнул, – признаюсь, меня не оставляла тревога о том, что он имел в виду под стражником, охраняющим клад. Но, если не возражаете, я не стану продолжать эту тему – пока в том не появится необходимость.

При первой возможности мы с Брауном начали исследовать Штайнфельд. Я, естественно, сделал вид, что меня интересуют развалины аббатства, и нам волей-неволей пришлось посетить церковь, хотя мне не терпелось наведаться совсем в другое место. И все же было любопытно осмотреть места, где когда-то стояли эти витражи, и особенно – окно на восточном окончании южного нефа. В его ажурных переплетах я с изумлением заметил остатки стекол: там угадывался герб аббата Томаса, а еще – крохотная фигура со свитком, гласящим «Oculos habent, et non videbunt» («Есть у них глаза, но не видят»). Так, видно, аббат подшутил над своими канониками.

Но нашей главной целью было, конечно, найти аббатский дом. Насколько я знаю, в устройстве монастырей не имеется для него строго отведенного места; можно предположить, что он, как и зала для собраний, расположен на восточной стороне клуатра или, как дормиторий, сообщается с одним из трансептов церкви. Опасаясь, что излишними вопросами рискую пробудить в местных воспоминания о кладе, я решил сперва попытаться найти его самостоятельно. Недолгие и несложные поиски привели меня в тот самый трехсторонний дворик к юго-востоку от церкви, окруженный развалинами и мощенный поросшими травой плитами, который вы посещали сегодня утром. Я с радостью отметил, что он никак не используется и стоит совсем недалеко от трактира, но не на виду у жилых зданий; в холмах к востоку от церкви располагались лишь фруктовые сады да загоны для скота. Должен сказать, под водянисто-желтыми лучами закатного солнца в тот вторник ее каменные стены светились совершенно чудесным светом.

А что же колодец? Тут все было вполне очевидно, как вы сами можете подтвердить. Он и вправду весьма впечатляет. Бортик его сложен, как я полагаю, из итальянского мрамора, и вырезанные на нем узоры мне тоже показались итальянскими. Наверняка вы заметили на барельефах Елиезера и Ревекку, Иакова, открывающего колодец для Рахили, и других подобных персонажей; но, полагаю, с целью отвода подозрений здесь аббат предусмотрительно воздержался от своих едких намеков и аллюзий.

Само собой, я с живейшим интересом осмотрел весь колодец: квадратный оголовок, открытый с одной стороны; арку с колесом, через которое проходит веревка; без сомнений, все это по-прежнему находится в отличном состоянии, поскольку колодец еще полвека назад активно использовался. Следом нужно было определить, как далеко до дна и можно ли забраться внутрь. Глубину мы оценили примерно в шестьдесят-семьдесят футов; что же до второго вопроса, мне начинало казаться, что аббат сознательно желал довести искателей до самого порога своей сокровищницы, ибо, как вы и сами видели, в стену колодца вставлены массивные камни, которые, словно лестница, ведут по спирали вниз.

У меня промелькнула мысль, что все это слишком хорошо, чтобы быть правдой. Нет ли где ловушки? Что, если камни переворачиваются, когда на них надавишь? Но я проверил те, до которых смог дотянуться, собственным весом и тростью, и мне показалось, что они приделаны намертво – так и было на самом деле. Что ж, мы с Брауном договорились той же ночью провести эксперимент.

Экипировка у нас была отличная. Понимая сущность места, которое мне предстояло исследовать, я запасся достаточным количеством крепкой веревки, ремнями, чтобы закрепить ее на теле, перекладинами, за которые можно держаться, а также лампами, свечами и ломиками, утрамбовав все это в одну дорожную сумку, не вызывающую подозрений. Мы проверили, что веревка достает до самого дна, а колесо колодца работает исправно, и вернулись в трактир ужинать.

Осторожно побеседовав с трактирщиком, я выяснил, что он не особенно удивится, если я вместе со своим камердинером выйду на прогулку около девяти часов, чтобы зарисовать (да простят меня Небеса!) несколько эскизов аббатства в лунном свете. О колодце я не спрашивал и теперь едва ли стану. Подозреваю, мне известно о нем больше, чем любому из жителей Штайнфельда: по крайней мере, – добавил он с содроганием, – ничего нового я о нем знать не желаю.

Теперь мы подходим к кульминации и, хоть мне тошно вспоминать, но я уверен, Грегори, что для меня же будет лучше рассказать все в точности так, как было. Мы – Браун и я – взяли сумку и вышли около девяти, не привлекая никакого внимания; нам удалось выскользнуть со двора через дальнюю калитку в переулок, который привел нас почти к самому краю деревни. В каких-нибудь пять минут мы очутились у колодца и некоторое время посидели на бортике, чтобы убедиться, что никто не шныряет поблизости и не подглядывает за нами, но вокруг не слышалось ни звука; лишь где-то на восточном склоне пощипывали траву лошади. Мы были скрыты от взглядов, но великолепная полная луна давала вдоволь света, и закрепить веревку на колесе не составило труда. Потом я обвязался ремнями, а конец веревки мы надежно прикрепили к кольцу, вделанному в камень. Браун взял зажженную лампу и последовал за мной; я держал в руках ломик. Мы начали осторожно спускаться, проверяя каждую ступень, прежде чем опереться на нее, и внимательно оглядывая стену на предмет каких-либо знаков.

Пока мы спускались, я вполголоса считал ступени и дошел уже до тридцати восьми, когда впервые заметил среди кладки камень, немного отличный от других. Однако никаких отметин на нем не оказалось, и я начал падать духом, заподозрив, что загадочное послание аббата могло оказаться просто изощренным розыгрышем. После сорок девятой ступени лестница закончилась. С тяжелым сердцем я повернул обратно и, снова оказавшись на тридцать восьмой, – Браун с лампой опережал меня на пару ступеней – пристально вгляделся в то место каменной кладки, которое до этого привлекло мое внимание; но не обнаружил ничего похожего на тайную метку.

И вдруг я осознал, что поверхность камня в этом месте выглядит чуть более гладко, чем в остальных или, по крайней мере, немного иначе. Возможно, это и не камень вовсе, а цемент? Я хорошенько ударил по ней ломом, и в ответ раздался на удивление глухой звук – хотя причина могла быть в том, что нас окружал колодец. Но это не все. Мне на ногу шлепнулся увесистый кусок цемента, а на камне под ним обнажилась метка. Я разгадал головоломку аббата, дорогой мой Грегори, и даже сейчас от мысли об этом во мне поднимается гордость. Пришлось стукнуть еще несколько раз, чтобы отбить весь цемент, и перед моим взором предстал камень площадью примерно в два квадратных фута, на котором был вырезан крест. Я снова растерялся, но лишь на один миг. Ты, Браун, воодушевил меня случайно брошенной фразой. Если я правильно помню, ты сказал: «Странный какой-то крест – будто из глаз сложен».