Монтегю Джеймс – Рассказы антиквария о привидениях (страница 23)
– Что же произошло? Мне не удалось понять из твоего письма. Какой-то несчастный случай?
– Ох, сэр, уж и не знаю, следует ли мне про это говорить. Хозяин оченно настаивал, чтобы самому вам все рассказать. Ну, хоть не сломал ничего – и на том спасибо…
– А что сказал врач? – спросил мистер Грегори.
К этому времени они уже добрались до порога спальни мистера Сомертона и теперь говорили приглушенными голосами. Мистер Грегори, шедший впереди, протянул руку, пытаясь нащупать дверную ручку, и случайно задел пальцами дверь. Прежде чем Браун успел ответить, из комнаты раздался леденящий душу вскрик.
– Господи, кто там? – услышали они. – Браун, это ты?
– Да, сэр! И мистер Грегори! – поспешно отозвался Браун. Ответом ему был стон облегчения.
Они вошли в полутемную комнату; прикрытые ставни защищали от полуденного солнца. Мистер Грегори с изумлением и жалостью увидел, что лицо его друга, обычно столь спокойное и безмятежное, ужасно осунулось, а на лбу от страха выступили крупные капли пота. Несчастный, приподнявшись на занавешенной кровати, протянул ему дрожащую руку.
– Уже лучше от одного вашего присутствия, дорогой мой Грегори, – с явной искренностью ответил он на первый вопрос священника.
Как позднее заверял Браун, пятиминутная беседа с другом вернула мистеру Сомертону больше сил, чем несколько дней отдыха в постели. Ему удалось съесть порядочную порцию ужина, и он даже уверенно заявил, что сумеет назавтра выдержать дорогу в Кобленц.
– Но есть кое-что, – добавил мистер Сомертон, и священник с досадой заметил, как на лице его друга снова вспыхнула тревога, – что я попрошу вас сделать для меня, мой дорогой Грегори. Не нужно, – продолжал он, предупреждающе опустив ладонь на руку Грегори, – не спрашивайте меня пока, что именно и зачем. У меня еще нет сил объяснять; иначе мне снова станет хуже, и мы лишимся того преимущества, что вы принесли мне своим приездом. Скажу лишь, что для вас это совсем не опасно; завтра Браун покажет вам, в чем дело. Нужно просто вернуть обратно… поставить… одну вещь… Нет, я не могу пока об этом говорить. Будьте любезны, позовите Брауна.
– Что ж, Сомертон, – сказал мистер Грегори, направляясь к двери, – я не стану просить объяснений, раз вы не готовы мне их дать. И если это поручение и вправду такое простое, как вы говорите, с радостью исполню его завтра же с утра.
– Ах, я в вас не сомневался, дорогой мой Грегори. Не сомневался, что могу на вас рассчитывать. Я буду вам невыразимо благодарен. А вот и Браун. Браун, мне нужно переговорить с тобой одну минуту.
– Мне выйти? – вставил мистер Грегори.
– Нет-нет, что вы! Браун, завтра утром первым делом – (я помню, что вы встаете рано, Грегори) – отведи его преподобие… в общем,
На этом они расстались, и если мистер Грегори и проснулся пару раз среди ночи, потому что ему казалось, что под запертой дверью что-то шуршит, то, пожалуй, этого вполне можно ожидать от робкого человека, внезапно оказавшегося в незнакомой постели и в эпицентре какого-то загадочного происшествия. Во всяком случае, до самого конца своих дней он был убежден, что между полуночью и рассветом слышал этот странный шорох не меньше двух-трех раз.
Он проснулся на заре и вскоре вышел из гостиницы в обществе Брауна. Задача, которую попросил его исполнить мистер Сомертон, была хоть и диковинной, но не сложной и не страшной, и едва прошло полчаса, как они с нею разделались. В чем именно она состояла, я пока утаю.
Ближе к полудню мистер Сомертон уже почти совсем пришел в себя и был готов покинуть Штайнфельд; а тем же вечером – не знаю, в Кобленце ли или на каком-то промежуточном этапе пути, – он согласился дать обещанные объяснения. Браун при этом присутствовал, но, насколько ему самому удалось взять произошедшее в толк, он мне так и не открыл, а предположений я строить не стану.
Вот что рассказал мистер Сомертон:
– Вы оба примерно представляете, что я задумал эту поездку с целью отследить происхождение витражей из усадебной церкви лорда Д. Что ж, отправной точкой мне послужил напечатанный в одной старой книге пассаж, который я хотел бы вам показать.
Тут мистер Сомертон подробно изложил уже известные нам факты.
– Отправляясь в часовню во второй раз, – продолжал он, – я поставил себе цель задокументировать все что только возможно o фигурах, надписях на стекле, метках алмазом и даже случайных на первый взгляд царапинах. Для начала я изучил свитки. Без сомнения, в цитате из Иова – «у золота есть место, где его прячут», – сознательно измененной, речь идет о кладе; это придало мне уверенности, и я занялся второй фразой: «На их одеяниях письмена, которых никто не знает» – в книге святого Иоанна. У вас, конечно, возникнет естественный вопрос: есть ли на одеяниях нарисованных фигур какие-нибудь надписи? Мне так не показалось; все трое изображены в мантиях, очерченных толстой черной линией, которая на свету бросается в глаза и выглядит несколько топорно. Признаюсь, я был разочарован и, если бы не удивительное везение, пожалуй, покинул церковь с тем же результатом, что и штайнфельдские каноники в свое время. Однако лорд Д., который по счастливому стечению обстоятельств заглянул в церковь, заметил, что мои руки почернели от скопившейся на стеклах пыли, и был так любезен, что послал за метлою, чтобы обмахнуть окно. Вероятно, метла оказалась жестковата; так или иначе, когда ею провели по окантовке одной из мантий, я заметил, что она оставила после себя длинную царапину, под которой блеснуло что-то желтое. Я попросил слугу на минутку прерваться и взбежал по лестнице, чтобы осмотреть витраж. И в самом деле, узор оказался желтым, а стерлась лишь черная краска, которую, очевидно, нанесли кистью уже после обжига, поэтому ее легко было соскрести, не повредив витража. Так я и поступил, и вы не поверите… нет, невежливо с моей стороны так говорить, вы ведь наверняка уже догадались, что под черной краской я нашел несколько заглавных букв, четко написанных желтым цветом на прозрачном фоне. Конечно же, радость моя не знала предела.
Я сообщил лорду Д., что обнаружил часть надписи, которая может оказаться весьма интересной, и попросил позволения очистить ее до конца. Он без всяких возражений разрешил мне поступать с витражами так, как пожелаю, а потом, извинившись, покинул часовню – должен признаться, к некоторому моему облегчению, – так как его ждали в другом месте. Я тут же принялся за дело, оказавшееся совсем несложным. Потрепанная временем краска сходила буквально от одного прикосновения, и на все три витража мне понадобилось, пожалуй, меньше двух часов. Как и обещала книга, на одеяниях святых проступили «письмена, которых никто не знает».
Это открытие, само собой, абсолютно убедило меня в том, что я на правильном пути. Так что же это были за письмена? Очищая стекло, я очень старался не читать написанного, чтобы не портить себе впечатления, пока не открою все целиком. Но когда я наконец закончил, мой дорогой Грегори, то едва не расплакался от разочарования. Моему взгляду явилась совершенно бессмысленная мешанина букв – казалось, их записали в случайном порядке, наугад вынимая из шляпы. Вот они:
Пару минут я стоял в совершенной растерянности, которая наверняка читалась на моем лице. Впрочем, досада вскоре отступила: я почти сразу догадался, что передо мною шифр или криптограмма, и решил, что он, скорее всего, окажется довольно простым, принимая во внимание его древность, поэтому взялся с величайшим тщанием переписывать буквы. Кстати, в процессе я заметил еще одно крохотное обстоятельство, подтвердившее мои предположения о шифре. Скопировав буквы на балахоне Иова, я пересчитал их, чтобы убедиться, что ничего не пропустил. Букв было тридцать восемь. По завершении подсчета я заметил на краю окантовки царапины – но, как оказалось, это вовсе не царапины, а число XXXVIII римскими цифрами. На двух других витражах обнаружились такие же насечки, если можно их так назвать. Очевидно, что художник получил от аббата Томаса весьма строгие указания и принял меры для того, чтобы их исполнить в точности.
Что ж, после такого открытия вы можете себе представить, как тщательно я изучил всю поверхность окон в поисках новых подсказок. Не остался обделен вниманием и текст со свитка Захарии «На одном камне семь очей», но я очень быстро пришел к заключению, что он относится к какому-то знаку на камне, который можно увидеть лишь