Монтегю Джеймс – Рассказы антиквария о привидениях (страница 22)

«И сегодня еще среди каноников ходит немало слухов о сокровище, которое аббат Томас спрятал в Штайнфельде и которое местные обитатели не раз пытались разыскать, но до сих пор впустую. Согласно легенде, Томас, будучи в расцвете лет, спрятал где-то на территории монастыря огромное количество золота. Хотя его постоянно донимали вопросами о кладе, он всегда со смехом отвечал одно: “Иов, Иоанн и Захария пускай расскажут вам или вашим преемникам”. Иногда он добавлял, что не станет гневаться на того, кто найдет сокровище. Среди прочих заслуг аббата Томаса следует особенно отметить искусную роспись большого окна в восточном конце южного нефа церкви фигурами святых; его лик и герб, изображенные на том же окне, подтверждают, что работа проводилась по его указанию. Также стараниями Томаса был почти полностью восстановлен аббатский дом, а во дворе вырыт колодец, украшенный мрамором с красивейшим резным орнаментом. Скончался аббат несколько внезапно, не дожив до семидесятидвухлетия, в 1529 году от Р. Х.».

Задачей, которая в данный момент стояла перед антикварием, было выявить местонахождение расписных окон церкви Штайнфельдского аббатства. Вскоре после Реформации из упраздненных аббатств Германии и Бельгии к нам попало очень большое количество витражей, которые теперь можно лицезреть в окнах наших приходских храмов, кафедральных соборов и домовых церквей. Штайнфельдское аббатство внесло один из наиболее значительных невольных вкладов в художественное достояние нашей страны (здесь я цитирую несколько громоздкое предисловие к книге авторства этого знатока старины), и большую часть витражей, вывезенных оттуда, можно узнать без особенного труда – либо по многочисленным надписям, упоминающим аббатство, либо по содержанию, в котором фигурирует несколько четко определенных последовательностей изображений и сюжетов.

Строки, с которых я начал свой рассказ, направили антиквария по новому следу. В одной частной церкви – неважно, где именно, – он видел как-то раз три крупные фигуры, каждая из которых занимала отдельную оконную панель, явно созданные одним и тем же мастером. Их стиль не оставлял сомнений в том, что они принадлежат руке немецкого художника XVI века; но до сих пор более точное их происхождение оставалось загадкой. Они изображали – что едва ли явится для вас неожиданностью – патриарха Иова, евангелиста Иоанна и пророка Захарию, каждый из которых держал в руках книгу или свиток с фразой из собственных писаний. В свое время антикварий отметил этот факт и удивился тому, что фразы несколько отличаются от всех изученных им до сих пор текстов Вульгаты. Свиток в руке Иова гласил: «Auro est locus in quo absconditur»[48] (вместо «conflatur»[49]). В книге Иоанна было написано: «Habent in vestimentis suis scripturam quam nemo novit»[50] (вместо «in vestimento scriptum»[51], а следующие слова были взяты из другого стиха). Лишь текст из Захарии приводился в неизменном виде: «Super lapidem unum septem oculi sunt»[52].

Наш исследователь выбился из сил, гадая, почему кто-то расположил трех этих персонажей на одном окне. Между ними не наблюдалось никакой связи – ни исторической, ни символической, ни доктринальной, – и ему оставалось лишь предположить, что они были частью длинного ряда пророков и апостолов, заполнявшего, скажем, окна галереи в какой-нибудь очень крупной церкви. Но отрывок из «Sertum» все изменил: оказалось, что имена святых, которые украшали теперь окна церкви в усадьбе лорда Д., постоянно упоминал штайнфельдский аббат Томас фон Эшенхаузен и что этот самый аббат приблизительно в 1520 году заказал роспись окна южного нефа в церкви своего аббатства. Разве так уж нелепо предположить, что эти три фигуры были частью вклада, внесенного аббатом Томасом в украшение церкви? К тому же это предположение наверняка можно проверить или опровергнуть, еще раз внимательно взглянув на витражи. И, поскольку мистер Сомертон располагал свободным временем, он почти без промедления отправился в паломничество к той самой усадебной церкви. Догадка его полностью подтвердилась. Мало того что стиль и техника исполнения витражей полностью соответствовала предполагаемым времени и месту их создания, так еще в другом окне часовни он нашел витраж, купленный вместе с теми тремя, на котором был изображен герб аббата Томаса фон Эшенхаузена.

Изучая роспись на окнах, мистер Сомертон то и дело невольно вспоминал слухи о кладе. Чем больше он их обдумывал, тем очевиднее ему становилось, что если аббат в самом деле что-то хотел сказать своим загадочным ответом, то он, вероятно, намекал, что разгадка кроется где-то на витраже в церкви аббатства. Кроме того, нельзя было отрицать, что первая из любопытно подобранных фраз на свитках очень похожа на отсылку к спрятанному сокровищу.

Поэтому он с заботливым тщанием описал все детали и особенности витражей, которые могли помочь разгадать головоломку, оставленную аббатом будущим поколениям, а потом вернулся к себе в Беркшир и сжег не одну пинту масла, до поздней ночи разглядывая свои эскизы и зарисовки. Наконец, по прошествии двух или трех недель, мистер Сомертон приказал камердинеру паковать вещи для короткой поездки за границу, куда мы пока что за ним не последуем.

Стояло ясное осеннее утро, и мистер Грегори, приходской священник из Парсбери, вышел прогуляться перед завтраком до ворот своей подъездной дорожки, дабы подышать свежим прохладным воздухом и встретить почтальона. И то и другое ему удалось. Не успел он ответить на десять-одиннадцать вопросов обо всем на свете, которыми его весело и беззаботно осыпали юные отпрыски, составившие ему компанию на прогулке, как у изгиба дороги появился почтальон. В пачке писем обнаружилось одно с иностранным штампом и маркой (которые тут же стали предметом горячего соревнования среди юных Грегори); адрес на нем был написан рукой малообразованного, но, вне всякого сомнения, англичанина.

Распечатав конверт и взглянув на подпись, ректор понял, что письмо прислал верный камердинер мистера Сомертона – его друга и покровителя прихода. В письме было написано вот что:

«Досточтимый сэр,

Пишу вам из глубокой боязни за хозяина и посиму умоляю смилостивится и приехать к нам. Хозяин испужался и не встает с постели. Никогда я его таким не видил но понимаю отчего он такой. Никто нас не спасет кроме вас сэр. Хозяин говорит чтоб я написал что вернейший путь сюда это доехать до Кобблинса, а там нанять двуколку. Тешусь надеждой что все написал понятно, а то я сам оченно запутался от волнений и бессонных ночей. Осмелюсь добавить сэр что приятно будит погледеть на лицо чесного британца после всех этих чужеземных.

Остаюсь

P. S. Диревня (до города она ну никак не дотягивает) зовется Стейнфилд».

Пусть читатель сам нарисует в воображении подробную картину изумления, недоумения и суетливых приготовлений к отъезду, которые захлестнули тихого беркширского священника, получившего подобную весть в 1859 году от Рождества Христова. Мне довольно будет сказать, что он отбыл на железнодорожную станцию еще до наступления вечера и немедленно по приезде в Лондон сумел забронировать каюту на пароходе, отходящем в Антверпен, и место в поезде до Кобленца. Организовать транспорт оттуда до Штайнфельда тоже оказалось несложно.

Взяв на себя роль рассказчика этой повести, я столкнулся с одним серьезным затруднением, а именно – мне самому не приходилось бывать в Штайнфельде, а главные действующие лица истории (из которой я черпаю свой материал) сумели дать мне о нем лишь расплывчатое и несколько мрачное представление. Как я понял, это крохотное местечко с большой церковью, разворованной и лишившейся своего древнего убранства; окружает ее несколько величественных, но полуразрушенных зданий, в основном постройки XVII века, поскольку в тот период аббатство, как и многие другие на континенте, было с размахом восстановлено силами его обитателей. Мне показалось излишним тратить уйму денег на поездку в те края: не сомневаюсь, что Штайнфельд куда более очарователен, чем показался мистеру Сомертону или мистеру Грегори, однако очевидно, что посмотреть там практически нечего – а возможно, и вовсе нечего. За исключением, пожалуй, одной вещи, видеть которую у меня нет вовсе никакого желания.

Трактир, в котором остановились джентльмен из Англии и его камердинер, был – по крайней мере в то время – единственным «возможным» в деревне, поэтому кучер нанятой мистером Грегори двуколки отправился прямо туда. Оказалось, что мистер Браун уже ждет у двери. Мистер Браун, великолепный образчик той породы невозмутимых усатых малых, из коих получаются самые лучшие доверенные камердинеры, сейчас выглядел кем угодно, только не хозяином положения. В слишком легком твидовом костюме, взволнованный, почти нервный, он явно чувствовал себя не в своей тарелке и испытал неизмеримое облегчение при виде лица «чесного британца», а именно своего духовного наставника, однако не нашел слов, чтобы его выразить. Ему удалось выдавить лишь:

– Ох, уж как я рад, сэр, вас видеть. И хозяин, я уверен, обрадуется.

– Как он себя чувствует, Браун? – торопливо спросил мистер Грегори.

– Кажется, получше, сэр, спасибо. И все ж таки тяжко ему пришлось… Надеюсь, он сейчас отсыпается, но…