Монтегю Джеймс – Рассказы антиквария о привидениях (страница 15)
О его странствиях по северу говорить нет нужды, как и о нескольких неделях, проведенных в Стокгольме. Достаточно лишь упомянуть, что какой-то местный знаток навел его на след внушительного собрания фамильных бумаг, принадлежащих владельцам древнего поместья в Вестергётланде, и раздобыл для него разрешение их изучить.
Помещичий дом, или херргорд, о котором идет речь, я буду называть Råbäck (звучит приблизительно как «Робек»), хотя на самом деле зовется он иначе. Это один из самых замечательных образчиков подобных сооружений во всей стране, и на гравюре в «Suecia antiqua et moderna» Даленберга, напечатанной в 1694 году, он изображен практически в том же виде, в котором его может наблюдать современный турист. Здание относится к началу семнадцатого столетия и, говоря в общем, весьма походит на английский дом того периода как в плане материалов – красный кирпич с каменной облицовкой, – так и в плане стиля. Построил его отпрыск знатного дома Делагарди, потомкам которого он принадлежит до сих пор. Этим именем я и воспользуюсь, когда появится необходимость их упомянуть.
Они приняли мистера Рэксолла с большой теплотой и любезностью и убедительно просили гостить у них столько, сколько потребуют его изыскания. Однако он, предпочитая оставаться независимым и недостаточно доверяя своим познаниям в разговорном шведском языке, поселился в деревенском трактире, условия в котором нашел вполне удовлетворительными – по крайней мере в летние месяцы. Вследствие этого ему пришлось каждый день совершать недолгую, чуть менее мили длиною, прогулку до помещичьего дома и обратно. Сам дом располагается в парке и обрамлен – или, точнее сказать, зарос – огромными старыми деревьями. Неподалеку раскинулся сад, окруженный стеною, а после – густой лесок, скрывающий от взоров одно из тех маленьких озерец, которыми усыпан весь этот край. Далее, уже у стены поместья, вам нужно преодолеть крутой подъем на взгорье – каменную шишку, слегка прикрытую землею, – и на вершине его вы увидите церковь, окруженную частоколом высоких темных стволов. Английскому глазу ее устройство показалось бы диковинным. Неф и боковые приделы имеют низкий потолок и нашпигованы скамьями и балконами. На западной галерее стоит красивый старый орган – ярко раскрашенный, с серебряными трубами. Некий художник семнадцатого века изобразил на плоском потолке диковинную и жуткую картину Страшного суда, изобилующую грязно-желтыми языками пламени, развалинами городов, пылающими кораблями, вопиющими душами и скалящимися бурыми демонами. С потолка свисают изящные медные хоросы; кафедру проповедника, похожую на кукольный домик, усыпают раскрашенные деревянные херувимы и святые; к аналою прикреплена подставка с тремя песочными часами. Подобное можно увидеть и сегодня во многих шведских церквях, однако эта отличается от прочих одним дополнительным строением. На восточной оконечности северного придела первый хозяин поместья возвел усыпальницу для себя и своей семьи. Это довольно крупное восьмигранное здание, освещенное рядом овальных окон, с куполообразной крышей, на которой возвышается нечто, похожее на тыкву и увенчанное шпилем – излюбленная деталь шведских архитекторов. Крыша покрыта медью и выкрашена черной краской, а стены, как и стены самой церкви, сияют ослепительной белизной. Выйти в усыпальницу из церкви невозможно – но на северной стороне у нее есть собственное крыльцо и портал.
Мимо церкви бежит тропа, ведущая к деревне, и до порога трактира оттуда не больше трех-четырех минут пути.
В первый день своего пребывания в Робеке мистер Рэксолл обнаружил дверь церкви отворенной и сделал те самые заметки о внутреннем убранстве, которые я вкратце пересказал здесь. Однако попасть в усыпальницу ему не удалось. Заглянув в замочную скважину, он разглядел изящные мраморные статуи, медные саркофаги и богатые геральдические украшения, тут же воспылав горячим желанием посвятить должное время их внимательному осмотру.
Бумаги, которые Рэксолл нашел в помещичьем доме, оказались как раз подходящего сорта для задуманной им книги. Там обнаружилась семейная корреспонденция, дневники, а также счетные книги самых первых владельцев поместья, бережно сохраненные и исписанные четким почерком, полные забавных и живописных деталей. Судя по ним, первый представитель рода Делагарди был волевым и деятельным человеком. Вскоре после постройки усадьбы началось неспокойное время, в нескольких ближайших замках случились восстания крестьян, принесшие немалый ущерб. Владелец Робека сыграл ведущую роль в пресечении беспорядков; бумаги упоминали о казнях зачинщиков и обилии суровых наказаний.
Портрет этого человека, Магнуса Делагарди, был одним из самых замечательных полотен в доме, и мистер Рэксолл с большим интересом осмотрел его в конце наполненного трудами дня. Он не дает подробного описания картины, но, насколько мне удалось понять, изображенное на ней лицо впечатлило его скорее своей властностью, чем красотой или благодушием; на самом деле он пишет, что граф Магнус обладал почти невероятным уродством.
В тот день мистер Рэксолл поужинал с владельцами поместья, а к себе отправился поздним вечером, но еще засветло.
«Нужно не забыть, – пишет он, – попросить сторожа, чтобы пустил меня в склеп при церкви. Сам он, вне всякого сомнения, имеет туда доступ – я видел его нынче на крыльце. Как мне показалось, он возился с дверью – то ли запирал, то ли отпирал».
На следующее утро мистер Рэксолл побеседовал с хозяином трактира. Поначалу меня удивило, в каких подробностях он изложил их разговор, но вскоре я осознал, что читаемые мною заметки предназначались, по крайней мере вначале, для книги, которую он намеревался написать, и это должна была быть одна из тех псевдожурналистских вставок, которые вводят в текст повествовательный элемент.
По его словам, он имел целью выяснить, остались ли после графа Магнуса Делагарди какие-нибудь обычаи, порожденные деятельностью этого джентльмена, и популярен ли он среди местных жителей. Как оказалось, всеобщей любовью граф решительно не пользовался. Если арендаторы являлись отрабатывать ренту с опозданием, их пороли на кобыле, хлестали плетьми или клеймили каленым железом во дворе помещичьего дома. Также в народе ходили истории о владельцах усадеб, граничивших с поместьем графа, дома которых таинственным образом сгорали зимними ночами вместе со всеми обитателями. Но больше всего трактирщику запало в память – он возвращался к этой теме несколько раз – то, что граф совершил Черное паломничество и привез с собой обратно что-то… или кого-то.
Естественно, вы, как и мистер Рэксолл, спросите, что именно представляет собой это Черное паломничество. Но ваше любопытство по этому поводу пока что придется оставить неутоленным, как случилось и с ним. Хозяин трактира явно не желал давать на этот вопрос полного ответа – да и вообще никакого ответа – и, когда его кликнули на улицу по какому-то делу, ретировался c заметной прытью, а через несколько минут заглянул обратно в комнату лишь для того, чтобы сказать, мол, его вызывают в Скару и вернется он не раньше вечера.
Так что мистеру Рэксоллу пришлось начать свои дневные труды в поместье немало заинтригованным. Впрочем, бумаги, которыми он в то время занимался, вскоре направили его мысли в другое русло, поскольку ему необходимо было просмотреть переписку Софии Альбертины, жившей в Стокгольме, и ее замужней кузины Ульрики Леоноры, жившей в Робеке, длившуюся с 1705 по 1710 годы. Эти письма оказались исключительно интересными и проливали немало света на культуру Швеции того периода, как может подтвердить любой читавший их полное собрание в публикациях Шведской комиссии по историческим рукописям.
Он управился еще до вечера и, вернув коробки на полку, где они хранились, естественным образом перешел к стоящим по соседству томам, дабы определить, на каком из них ему следует сосредоточиться завтра. Попавшуюся ему полку занимало в основном собрание счетных книг, исписанных почерком первого графа Магнуса. Но, как оказалось, в одной из них содержались вовсе не расходы и доходы, а алхимические и прочие трактаты, записанные другим почерком шестнадцатого века. Мистер Рэксолл, не будучи близко знаком с литературой по алхимии, задействовал немало места, которое можно было сохранить, копируя названия и начальные абзацы этих разнообразных сочинений, среди которых: «Книга Феникса», «Книга тридцати слов», «Книга жабы», «Книга Мириам», «Turba philosophorum»[37] и прочие; а после весьма пространно изъявляет радость от того, что нашел на пустом листе в середине книги текст, написанный рукою самого графа Магнуса и озаглавленный «Liber nigræ peregrinationis»[38]. Он состоял лишь из нескольких строк, однако этого хватало, чтобы заключить: трактирщик тем утром ссылался на поверье, бытовавшее в период жизни графа Магнуса и наверняка им разделяемое. Вот перевод этого текста:
«Кто желает долгой жизни, жаждет обрести верного посланника и увидеть кровь врагов своих, пускай сперва отправится в Хоразин и там вознесет хвалу князю…» Здесь явно что-то стерли, но несколько небрежно, поэтому мистер Рэксолл был почти уверен, что разглядел слово aëris («воздуха»). На этом переписанный текст кончался, а дальше стояла лишь надпись на латыни: «Quære reliqua hujus materiei inter secretiora». (См. окончание среди более личных записей.)