Монтегю Джеймс – Рассказы антиквария о привидениях (страница 14)

– Герр Кристенсен, – сказал Йенсен, – не могли бы вы позвать кого-нибудь покрепче из прислуги? Мы обязаны выяснить, что там творится.

Хозяин гостиницы кивнул и поспешил прочь, радуясь возможности оказаться как можно дальше от гущи событий. Йенсен с Андерсоном остались стоять, глядя на дверь.

– Видите, на ней номер тринадцать, – заметил Андерсон.

– Да; ваша дверь там, а моя – с той стороны, – отозвался его собеседник.

– В моей комнате днем три окна, – обронил Андерсон, с трудом сдержав нервный смешок.

– Господи, в моей тоже! – воскликнул адвокат, резко развернувшись, и взглянул ему в лицо. В тот момент, когда он оказался спиной к двери, та открылась, и к его плечу потянулась рука. Она была укутана в изодранное пожелтевшее тряпье, а видневшуюся в прорехах кожу покрывали длинные седые волосы.

Издав вопль ужаса и отвращения, Андерсон едва успел оттащить Йенсена в сторону, как дверь снова захлопнулась, а из-за нее послышался гулкий смех.

Йенсен ничего не видел, но, когда спутник торопливо объяснил ему, в какой опасности он только что находился, он пришел в состояние крайнего волнения и предложил бросить начатую затею и запереться в одном из их номеров.

Однако, пока он излагал свой план, вернулся хозяин гостиницы в сопровождении двух дюжих молодцов. Вид у всех троих был весьма серьезный и взволнованный. Йенсен с ходу окатил их потоком описаний и объяснений, от которого они тут же растеряли всякий боевой пыл.

Слуги, опустив захваченные с собою ломы, без обиняков заявили, что не станут рисковать своими глотками в логове дьявола. Герр Кристенсен, обуреваемый тревогой и нерешительностью, представлял собой жалкое зрелище; он понимал, что если не разобраться с этой угрозой, то гостиница обречена, но разбираться с нею самолично ему совсем не хотелось. К счастью, Андерсону пришел в голову способ побудить оробевших воинов к действию.

– Так вот она, значит, какая, – воскликнул он, – датская смелость, о которой я столько слышал? Там же не немец сидит, в конце концов! А если бы и немец – нас пятеро, а он один!

Двое слуг и Йенсен, воодушевленные этим призывом, ринулись к двери.

– Стойте! – предостерег Андерсон. – Не теряйте головы. Герр Кристенсен, вы оставайтесь здесь с лампой, а один из вас, любезные, пускай выбьет дверь плечом – да только смотрите, не заходите внутрь, когда она поддастся.

Слуги кивнули, и тот, что был помоложе, выступил вперед, поднял лом и нанес сокрушительный удар по верхней дверной панели. Однако результат оказался не таков, как они ожидали. Послышался вовсе не треск дерева, а лишь глухой стук, словно ударили в стену. Слуга, вскрикнув, выронил лом и принялся потирать локоть. Его крик на мгновение привлек к нему все взгляды, а когда Андерсон снова повернулся к двери, та исчезла. На него глядела оштукатуренная стена коридора с внушительной выбоиной там, куда пришелся удар лома. Тринадцатый номер прекратил свое существование.

Минуту они стояли, застыв на местах и пялясь на стену. Со двора внизу послышалось пение петуха, и Андерсон, взглянув в ту сторону, увидел за окном в конце длинного коридора, как по небу на востоке разливается предрассветная бледность.

– Быть может, – неуверенно спросил хозяин гостиницы, – джентльмены предпочтут до утра остаться в другом номере – с двумя кроватями?

Ни Йенсен, ни Андерсон не возражали против этого предложения. После случившегося им было как-то спокойнее в стае. Они уговорились, что, пока один заходит в свой номер, чтобы взять все, что нужно ему для сна, второй сопровождает его с зажженной свечой. Им сразу бросилось в глаза, что и в двенадцатом, и в четырнадцатом номере по три окна.

На следующее утро та же компания снова собралась в номере 12. Хозяину гостиницы, естественно, хотелось избежать привлечения помощи со стороны, однако разгадать загадку, связанную с этой частью здания, было положительно необходимо. Поэтому двум слугам пришлось взять на себя роль плотников. Они отодвинули мебель и, необратимо попортив изрядное количество паркетных досок, разобрали часть пола, ближайшую к номеру 14.

Вы, естественно, предположите, что под ним обнаружился скелет – к примеру, магистра Николаса Франкена. Однако это не так. Между балками, на которых держался пол, они нашли маленькую медную шкатулку. Внутри лежал аккуратно сложенный лист пергамента с начертанными на нем примерно двадцатью строками. И Андерсона, и Йенсена (который, как выяснилось, увлекался палеографией), весьма взбудоражила эта находка, обещавшая дать ключ к разгадке необычайных явлений, которым они стали свидетелями.

В моем владении имеется экземпляр одного астрологического трактата, правда я его до сих пор так и не прочел. Фронтисписом ему служит ксилогравюра Ханса Зебальда Бехама, на которой изображена группа мудрецов, сидящих вокруг стола. По этой детали знатоки, быть может, сумеют опознать книгу. Сам я не могу вспомнить ее названия, а под рукой у меня ее сейчас нет; однако форзацы этого издания покрыты письменами, и за десять лет владения им мне так и не удалось определить, с какой стороны их следует читать, не говоря уже о том, на каком языке этот текст написан. В схожем положении оказались и Андерсон с Йенсеном после продолжительного изучения документа, найденного в шкатулке.

Посвятив два дня размышлениям, Йенсен, более решительный из двоих, осмелился предположить, что это либо латынь, либо древнедатский.

Андерсон не стал высказывать догадок и охотно передал шкатулку и пергамент Историческому обществу Виборга, дабы их поместили в местный музей.

Я услышал от него всю эту историю несколькими месяцами позже, когда мы с ним сидели в лесу под Упсалой после визита в тамошнюю библиотеку, где со смехом изучили договор, по условиям которого Дэниел Салтениус (впоследствии – преподаватель иврита в Кенигсбергском университете) продал свою душу Сатане. Точнее, смеялся только я. Андерсону это забавным не показалось.

– Глупый юнец! – воскликнул он, имея в виду Салтениуса, который принял это неосмотрительное решение, будучи еще студентом. – Откуда ему понять, с какими силами он забавляется!

Я попытался привести обычные в таких случаях оправдания, но он лишь хмыкнул в ответ. А вечером пересказал мне случай, о котором вы прочли на этих страницах; однако отказался как делать из него какие-либо заключения, так и соглашаться с теми, что сделал за него я.

Граф Магнус[36]

О том, каким образом в моем владении оказались бумаги, из которых я составил связное повествование, читатель узнает лишь на самой последней странице. Однако мой рассказ необходимо предварить упоминанием о том, в какой форме они ко мне попали.

Итак, они состоят отчасти из собрания заметок для книги путевых очерков вроде тех, что пользовались популярностью в сороковых и пятидесятых годах. Прекрасным образцом этого жанра являются «Записки о пребывании в Ютландии и на датских островах» Хораса Марриета. Речь в таких книгах часто шла о каком-нибудь малоизвестном уголке континента. Иллюстрировались они гравюрами с деревянных или металлических пластин, описывали подробности гостиничного уклада и транспорта, какие мы сегодня ожидаем увидеть в любом толковом путеводителе, а также в изобилии содержали пересказанные беседы с глубокомысленными иностранцами, колоритными трактирщиками и словоохотливыми крестьянами. Одним словом, в них было немало болтовни.

Попавшие ко мне записки, начатые с целью сбора материала для подобной книги, постепенно превратились в отчет об одном-единственном происшествии, и отчет этот продолжался почти до самого кануна его завершения.

Принадлежали они перу некоего мистера Рэксолла. Все мои познания о нем опираются исключительно на информацию, которая содержится в его бумагах; из нее я заключаю, что это мужчина преклонного возраста, достаточно обеспеченный и совершенно одинокий. Судя по всему, постоянного обиталища в Англии он не имел и был завсегдатаем гостиниц и меблированных комнат. Возможно, он и задумывался над тем, чтобы в будущем осесть где-нибудь, но будущее это так и не наступило. Еще я считаю весьма вероятным, что случившийся в начале семидесятых пожар на складе «Пантехникон» уничтожил почти все, что могло бы пролить свет на его прошлое, так как он пару раз упоминает об имуществе, которое там хранилось.

Также из записей мистера Рэксолла становится очевидно, что он ранее уже опубликовал книгу, в которой рассказывал об увеселительной поездке в Бретань. Более ничего я сказать об этом его труде не могу, поскольку тщательные поиски в библиографических списках убедили меня в том, что книга была издана анонимно или же под творческим псевдонимом.

Что касается его личности, некоторое поверхностное суждение о ней сформировать несложно. Он представляется мне человеком умным и образованным. Кажется, его почти включили в члены его колледжа в Оксфорде – Брасеноса, насколько я понял из Оксфордского календаря. Главным пороком Рэксолла была чрезмерная любознательность – пожалуй, в путешественнике ее можно считать приятным недостатком, однако этот путешественник в конце концов дорого за нее заплатил.

Эта, как оказалось, последняя вылазка должна была стать предметом новой книги. Скандинавия – край, почти не известный англичанам сорок лет назад, – показалась ему интересным объектом изучения. Вероятно, он наткнулся на какие-нибудь старые труды по шведской истории или мемуары, и ему пришло в голову, что миру не хватает описания путешествия в Швецию, разбавленного картинами из истории самых древних шведских родов. Поэтому он обзавелся рекомендательными письмами к нескольким полезным людям, живущим в Швеции, и отправился туда в начале лета 1863 года.