Монтегю Джеймс – Рассказы антиквария о привидениях (страница 16)

Невозможно отрицать, что эта находка представляет вкусы и верования графа в несколько зловещем свете; однако в глазах мистера Рэксолла, которого отделяли от него почти целых три столетия, мысль о том, что жестокость графа сопровождалась интересом к алхимии и даже к чему-то вроде колдовства, лишь сделала того еще более колоритной фигурой; и когда, после продолжительного изучения его портрета в главном зале, мистер Рэксолл отправился в сторону трактира, его ум был полностью занят графом Магнусом. Он не замечал ровным счетом ничего перед собою, не ощущал запахов вечернего леса, не видел отблесков заходящего солнца на глади озера; и когда вдруг остановился, то с изумлением обнаружил себя у церковных ворот, в каких-то нескольких минутах от ожидавшего в трактире ужина. Его взгляд упал на усыпальницу.

– Ах, – сказал он, – граф Магнус, вот вы где. Как бы мне хотелось повидаться с вами.

«Как и у многих одиночек, – пишет он, – у меня есть привычка разговаривать с самим собою вслух; и, в отличие от некоторых греческих и латинских частиц, я не требую ответа. Вне всякого сомнения – и, пожалуй, в данном случае к счастью, – никакой реакции не последовало и сейчас: только женщина, которая, видно, подметала в церкви, уронила на пол что-то металлическое, испугав меня лязгом. А граф Магнус, полагаю, продолжает крепко спать».

Тем же вечером хозяин трактира, ранее слышавший, как мистер Рэксолл изъявил желание познакомиться c причетником – дьяком, как их называют в Швеции, – местного прихода, представил их друг другу в гостиной трактира. Вскоре они договорились на следующий день посетить усыпальницу Делагарди, после чего завязалась беседа на общие темы.

Мистер Рэксолл, вспомнив, что одной из обязанностей скандинавских дьяков является подготовка к конфирмации, решил освежить свои воспоминания об одном библейском сюжете.

– Не расскажете ли вы мне, – сказал он, – про Хоразин?

Дьяк, казалось, удивился, но с готовностью напомнил ему, что этот город был проклят.

– Наверняка, – продолжал мистер Рэксолл, – он теперь разрушен?

– Полагаю, что так, – ответил священнослужитель. – Я слышал от некоторых старейших священников, что там должен родиться Антихрист. И есть еще истории…

– А! Что же это за истории? – воскликнул мистер Рэксолл.

– Я собирался сказать «истории, которые я позабыл», – ответил дьяк и вскоре после этого откланялся, пожелав им доброй ночи.

Трактирщик теперь остался один на растерзание мистеру Рэксоллу – и тот не был настроен выпускать его из когтей.

– Герр Нильсен, – начал он, – я кое-что выяснил о Черном паломничестве. Лучше уж расскажите мне все, что знаете. Что граф привез с собой оттуда?

Возможно, все шведы, по обыкновению, медлительны в ответах или же именно герр Нильсен обладал такой привычкой, не могу сказать, однако мистер Рэксолл отмечает, что тот глядел на него не меньше минуты, прежде чем промолвить хоть слово. Потом он подошел к своему гостю поближе и с великим усилием начал:

– Мистер Рэксолл, я расскажу вам одну короткую историю и больше ничего – совсем ничего. Когда я закончу, ни о чем меня не спрашивайте. Как-то раз во времена моего деда – девяносто два года назад – двое друзей сказали: «Граф умер, мы его не боимся. Пойдем сегодня ночью охотиться в его лесу», – в том лесу, который тянется по холму, вы его видели за Робеком. Те, кто услышал их речи, сказали: «Нет, не делайте этого. Вы непременно встретите тех, кто не должен ходить по земле. Тех, кто должен покоиться, а не ходить». Но эти люди только посмеялись. Лес не охранялся, потому что никто не хотел там охотиться. Хозяев в поместье не было. Эти двое могли делать что пожелают.

Вот настала ночь, и они отправились в лес. Мой дед сидел здесь, в этой комнате. Было лето, ночи стояли светлые. В открытое окно он видел и слышал, что там делается.

Сидит он, значит, и с ним еще двое-трое людей, и прислушиваются. Поначалу стоит тишина, но вдруг – вы же знаете, как тут далеко, – кто-то кричит, да так, будто из него душу выворачивают. Они все как похватались друг за дружку, так и просидели с три четверти часа. А потом услышали они кого-то еще, только всего сотни за три элей[39]. Он смеялся – и это были не те двое, что пошли охотиться, нет. Все, кто находился в комнате, клялись, что это был вовсе не человеческий смех. А следом хлопнула тяжелая-претяжелая дверь.

Потом, когда стало уже светать, пошли они все к священнику и говорят ему: «Святой отец, надевай свою сутану и воротник, и пойдем хоронить Андерса Бьорнсена и Ханса Торбьорна».

Понимаете, никто не сомневался, что те двое померли. И вот пошли они в лес – мой дед на всю жизнь это запомнил. Говорил, они и сами выглядели как мертвые. Священник тоже был белый от страха. Еще когда они к нему явились, он сказал: «В ночи я слышал крик, а потом смех. И если я их не забуду, то никогда уже не смогу уснуть».

Пошли они, значит, в лес и нашли на опушке этих двоих. Ханс Торбьорн стоял, прислонившись спиной к дереву, и как будто что-то отталкивал руками – что-то, чего на самом деле не было. Он выжил. Они его забрали с собой и поместили в заведение в Нючёпинге, но он там помер раньше, чем наступила зима, так и не перестав до самой смерти отталкивать что-то невидимое. Андерса Бьорнсена они тоже нашли, только мертвого. И вот что я вам скажу про Андерса Бьорнсена: он был при жизни красивый мужик, но теперь лица у него не осталось, потому что плоть словно ссосали с костей. Понимаете вы? Мой дед так и не смог этого забыть. Они его положили на носилки, которые взяли с собой, и накрыли ему голову, и священник пошел вперед; и они принялись, как умели, петь псалмы за упокой. И вот, когда они допевали первый стих, тот человек, что шел в головах носилок, споткнулся и упал; а остальные оглянулись и видят, что тряпица слетела с головы Андерса Бьорнсена и что глаза его глядят вверх, потому как прикрыть их нечему. Не могли они этого снести. Тогда священник набросил на него снова тряпицу и послал за лопатой, и они его прямо там и похоронили.

…На следующий день, как указано в записях, дьяк явился за ним вскоре после завтрака и сопроводил к церкви и усыпальнице. Мистер Рэксолл заметил, что ключ от последней висит на гвозде возле кафедры, и ему пришло в голову, что, поскольку двери церкви чаще всего остаются незапертыми, ему не составит труда нанести второй, менее официальный визит здешним надгробиям, если он обнаружит среди них нечто настолько любопытное, что первоначального осмотра будет недостаточно. Изнутри строение показалось ему весьма впечатляющим. Памятники, по большей части массивные скульптуры XVII и XVIII веков, смотрелись величаво, были выполнены с большой пышностью и изобиловали эпитафиями и геральдическими символами. В центре увенчанного куполом склепа располагались три медных саркофага, покрытых искусно выгравированным узором. Два из них имели, как часто можно увидеть в Дании и Швеции, по большому металлическому кресту на крышке. Третий, судя по всему, принадлежащий графу Магнусу, вместо этого украшало его изображение в полный рост, а по краю шли несколько полос орнамента в том же стиле, изображавшего различные сцены. На одной была битва: пушка в клубах дыма, крепостные стены, отряды копейщиков. На другой – казнь. На третьей – мужчина, со всех ног бегущий среди деревьев: руки вытянуты, волосы развеваются за спиной. Его преследовало диковинное существо; трудно сказать: хотел художник изобразить человека, но не сумел наделить его достаточным сходством или же сознательно придал ему чудовищные черты. Учитывая мастерство, очевидное во всех других деталях изображения, мистер Рэксолл склонялся ко второму предположению. Существо было чрезвычайно низкого роста и по большей части скрыто под накидкой с капюшоном, ниспадающей до самого пола. Единственная часть тела, которая торчала из-под этого покрова, не походила на руку. Мистер Рэксолл сравнивает ее со щупальцем каракатицы и добавляет: «Увидев это, я сказал себе: “Что ж, в этом изображении, которое, очевидно, является некой аллегорией – злой дух, загоняющий человеческую душу, – возможно, и берет начало байка о графе Магнусе и его таинственном спутнике”». Посмотрим-ка, на что похож охотник: без сомнения, то будет демон с охотничьим рогом». Однако вместо этого пугающего образа он увидел лишь подобие человека в длинном плаще; тот стоял на холме, опираясь на трость, и наблюдал за охотой с интересом, который гравировщик попытался выразить в его позе.

Мистер Рэксолл отметил три огромных стальных замка изящной работы, запиравшие саркофаг. Один из них, как он упоминает, был снят и лежал на плитах пола. После этого, не желая более задерживать дьяка и тратить собственное время, отведенное для работы, он отправился в помещичий дом.

«Забавно, – пишет он, – как, следуя знакомой дорогой, можно настолько потеряться в собственных мыслях, что окружающее будто бы совершенно перестает существовать. Сегодня вечером я снова, вовсе не замечая, куда иду (я планировал в одиночку посетить склеп, дабы скопировать эпитафии), вдруг словно пробудился от сна и обнаружил, что (как и в прошлый раз) поворачиваю в церковные ворота. Насколько мне помнится, при этом я напевал что-то вроде: “Вы всё спите, граф Магнус? Или бдите, граф Магнус?” – и еще какие-то слова, которые мне не запомнились. У меня возникло ощущение, что я нес подобную нелепицу довольно долго».