Монтегю Джеймс – Экзорцист. Лучшие мистические рассказы (страница 36)

– Неужели Уилсон тридцать лет как умер? – спросил отец Бертранд. – Но да, очевидно, так оно и есть. Достойнейший был старик. Про себя я всегда именовал его «служителем», звание слуги было для него слишком неблагородным. Помню, во время первого визита сюда я не мог избавиться от ощущения, что меня придирчиво экзаменуют – и в случае провала он воспретит вам принимать меня впредь. Это все мое воображение, Филип, или же он и впрямь имел право наложить вето на посещение вашего дома тем или иным вашим знакомцам?

– О нет, – рассмеялся сквайр. – Таких вольностей Уилсону не дозволялось, но, должен согласиться, он умел донести до меня, какого он мнения о моих друзьях. Не бойтесь, Бертранд, вы с честью выдержали первое испытание. «Этот молодой доминиканец – настоящий джентльмен, сэр» – таков был его вердикт. Старый добрый Уилсон. Помню его как сейчас.

– Кажется, Теккерей заметил, что снискать одобрение дворецкого есть высшее свидетельство благородного происхождения? – спросил я.

– Не уверен, – ответил сквайр. – Хотя, думается мне, Теккерей имел в виду, что политическому деятелю надежнее всего походить на дворецкого, ибо это всегда подразумевает порядочность. Тем не менее я доверял суждениям Уилсона, и в молодости они мне частенько пригождались. Однако странно, что мы завели этот разговор сегодня: мы с ним один-единственный раз чуть не поссорились именно из-за его мнения о моем приятеле-медиуме, чью историю я рассказал вам вчера. Во время своего визита тот сильно не понравился старику дворецкому, и после его ухода между нами разыгралась небольшая сцена. Уилсон буквально умолял меня не завязывать с ним близкого знакомства, а я рассердился и в резких выражениях напомнил старику о его обязанностях. Он воспринял мой укор с кротостью, словно агнец, и попросил прощения за то, что осмелился говорить со мной в такой манере. «Но вам даже не вообразить, мистер Филип, – добавил он, – каково мне видеть подобного человека среди ваших друзей».

– Я хотел спросить у вас, что сталось с тем медиумом, – сказал отец Бертранд, – но запамятовал. Тот случай, о котором вы рассказали, был единичным или вам доводилось наблюдать и другие проявления его способностей?

– Что ж, – не сразу ответил сквайр, – пожалуй, вы будете надо мной смеяться, но мнение старика Уилсона подействовало на меня гораздо сильнее, чем я выказал, и вскоре мне стали известны кое-какие подробности, которые это мнение подтвердили. В итоге от этого знакомца я отдалился, а вскоре он вовсе покинул Англию, и я встретил его лишь однажды, много лет спустя, совершенно случайно. – Сквайр с минуту помолчал, потом продолжил: – Если вам угодно, я расскажу, что тогда произошло. Вся встреча заняла несколько часов, но оставила впечатление весьма необыкновенное, и потом я часто благодарил Бога, что последовал совету Уилсона и не позволил нашему былому знакомству укрепиться.

Случай, о котором я рассказал вчера, произошел году в 1858-м, и затем примерно на год с лишним тот человек совсем исчез из моей жизни. Однако всякий раз при виде фонтана Челлини он мне вспоминался – и я часто задумывался, где он и что с ним. Слухов о нем ко мне не доходило, и со временем я решил, что он умер.

Более двадцати лет спустя меня отправили миссионером в предместье большого промышленного города на севере. Предместье это располагалось всего в двух-трех милях от центра города, но на деле было обыкновенной деревней, а единственная особенность моей миссии состояла в том, что мне вменялось в обязанность навещать большой приют для умалишенных, состоявший в ведении прихода. Здание, в котором это заведение размещалось, первоначально было особняком, принадлежавшим местному помещичьему роду, но род этот пресекся, и когда имение выставили на торги, его приобрел муниципалитет, а помещичий дом переоборудовали сообразно новому назначению. Среди обитателей приюта было несколько католиков, католиком оказался и один из докторов, с которым мы вскоре сдружились. Однажды, когда я собирался попрощаться, он предложил мне выпить чаю у него в квартире. Она располагалась во флигеле бывшего особняка, где я еще не был, из окон был виден старый сад.

– Ну и ну! – воскликнул я. – Я думал, что обошел весь парк, но это место для меня совсем новое.

– Да, так оно и есть, – ответил он. – Видите ли, пациентов с более серьезными заболеваниями мы вынуждены содержать отдельно от прочих, и эта часть парка предназначена для них. Если угодно, после чая мы можем прогуляться по старому саду; надо полагать, больных там сейчас раз-два и обчелся, и мне вполне уместно будет вас сопроводить.

По правде сказать, я всегда немного робел в присутствии больных, даже самых безобидных, но стоило мне мельком взглянуть на этот сад, как мне захотелось осмотреть его целиком; поэтому я принял приглашение, и после чая мы спустились вниз по террасе.

Сад разбили еще в восемнадцатом веке – и весьма искусно: мощеные тропинки, где старые каменные парапеты и вазы составляли изысканный фон для клумб с пышными цветами, здесь и там перемежаемых тисовыми деревьями, кроны которых были причудливо подстрижены.

Вокруг не замечалось ни души, и я совершенно позабыл о своем беспокойстве, пока мы не прошли сквозь высокую живую изгородь у подножия пологого холма и не оказались на лужайке. За ней лежал небольшой пруд, и когда я взглянул туда, мое сердце неистово заколотилось, ибо в той стороне, на коленях, в профиль к нам, стоял человек, чье лицо я прекрасно помнил. Это был мой прежний приятель-медиум, и, помимо сгорбленных плеч и совсем поседевших волос, внешность его за все эти годы почти не изменилась, поэтому я сразу его узнал. У меня перехватило дыхание, и я лишился дара речи – но отнюдь не от неожиданности. Кровь прилила мне к сердцу, и я ощутил глубокую жалость, когда разглядел, чем он занят: он осторожно, с увлечением и сосредоточенностью, стоя на коленях, лепил башенки из грязи. Доктор, вероятно, заметил мое волнение, и взял меня за руку с явным намерением увести, но я его остановил.

– Нет-нет, доктор, – прошептал я. – Я не напуган, совсем нет. Но этого человека, который стоит на коленях… я его когда-то хорошо знал… в этом я уверен.

– Пожалуй, – ответил доктор вполголоса, – это самый любопытный случай, с которым нам доводилось иметь дело – и совершенно непонятный. Я попросил бы вас рассказать, что вам известно об этом человеке.

– Да, безусловно. Но я хочу с ним поговорить. В любой момент он может повернуться и узнать меня, а я не хочу, чтобы он подумал, будто я пришел за ним шпионить.

– Вы правы, и если вам удастся снискать его доверие, это может оказаться очень важным, поскольку у него расстройство личности, а ваша старая дружба, быть может, оживит его память и восстановит связи с минувшим.

С этими словами он подвел меня к стоявшему на коленях человеку, но тот не повернулся и словно бы не заметил нашего присутствия, пока доктор громким голосом не обратился к нему:

– Вставайте, Лашингтон, я привел к вам старого приятеля. Вглядитесь получше – узнаете его или нет?

Очень медленно, как бы с усилием, пациент поднял голову и повернул ее в нашу сторону; но хотя двигался он и заторможенно, оправиться от удивления я не успел, поскольку доктор, обращаясь к нему, назвал имя, совершенно не сходное с тем, какое он носил прежде, однако он откликнулся на него, будто на свое собственное!

– Скажите, узнаёте ли вы меня спустя столько лет? – спросил я после того, как он некоторое время молча и бессмысленно меня разглядывал.

– Узнаю тебя? Да пусть лучше меня пристрелят, если я тебя узнаю, – проговорил он наконец; и я удивился еще сильнее, ибо эти слова, произнесенные грубо и развязно, не имели ничего общего со спокойной, изысканной речью моего прежнего знакомца.

– Подумайте еще, Лашингтон, – сказал доктор. – Ведь этот джентльмен не ошибается: он хорошо знал вас много лет назад.

Человек хмуро взглянул на него и злобно рявкнул:

– Да что тебе про меня известно, гробокопатель? Не суйся, куда не следует, не то поплатишься. Уж не прознал ли чего насчет меня – кем я был много лет назад? Я бы тогда и словом с тобой не перекинулся – да и сейчас не желаю, хоть ты и упек меня в эту свою чертову кутузку.

– Прошло целых двадцать лет с тех пор, как мы с вами последний раз виделись, – кротко промолвил я, желая по возможности его утихомирить. – Тогда я был мирянином, так что платье на мне теперь другое, да и внешность моя изменилась; но, надеюсь, вы помните мое лицо.

– Нет, не помню, – отрезал он, хотя, подумалось мне, не столь убежденно, словно память его понемногу начала проясняться. – Но ты говоришь, будто уверен, что знаешь меня, да? Меня, Дика Лашингтона?

– Совершенно уверен, – ответил я. – Но должен оговориться. Когда мы встречались двадцать лет тому назад, вас звали не Дик Лашингтон, а…

И я произнес имя, под которым знал этого человека. Оно произвело на него мгновенный и устрашающий эффект. Не успели слова слететь с моих губ, как он вскочил на ноги, дрожа от волнения. Его лицо побелело от ярости, на губах выступила пена, и я подумал, что сейчас с ним случится припадок.

– Лжец, лжец, лжец! – вопил он мне в лицо. – Как ты смеешь это говорить? Это неправда – клянусь преисподней, неправда! Он мертв – этот мерзавец, за которого ты меня принимаешь. Я не оскверню своих уст, повторяя его гнусное имя, – а ты начнешь твердить, будто я его убил. Дьявол, говори – ну же! Это ложь, да, но и все, что ты говорил прежде, – ложь, ложь, сплошная ложь!