Монтегю Джеймс – Экзорцист. Лучшие мистические рассказы (страница 35)
Зильбермайстер затем перепроверил бухгалтерские книги, еще раз пересчитал деньги, убедился, что двери надежно заперты, отослал на ночь слугу-негра – тот убрал все со стола для ужина, пока Зильбермайстер провожал инспектора до локомотива, – и, заперев дверь, ведущую на перрон, занялся делами по хозяйству. Рабочий день был окончен, из Каслтона уже не должны были вызывать – подходящий момент, чтобы почистить и настроить телеграфный аппарат, стоявший на столе у стены, а то с утра он что-то пошаливал. С этой целью Зильбермайстер отсоединил аппарат и, будучи неплохим – хоть и старой школы, отметил Торренс, – электриком, за несколько минут произвел почти все необходимые манипуляции. Отложив телеграф, он закурил трубку и стал готовить ужин. К тому времени уже сгустились сумерки, и он зажег керосиновую лампу на столе. А также – скорее просто по привычке, зная, что он едва ли понадобится, – и масляный фонарь «бычий глаз», который обычно брал с собой на вечерний обход.
Потом Зильбермайстер полез в буфет и достал буханку хлеба, мясные консервы и банку мармелада. Приготовления к ужину были нехитрые. Вечер выдался холодный, и, собираясь выпить перед сном горячего грога, Зильбермайстер зажег спиртовку и налил в чайник воды из кувшина. Пока закипала вода, он открыл консервы, отрезал кусок хлеба на немецкий манер и расставил все на столе. Солнце уже совсем село, и только последние отблески с тусклого западного горизонта еще проникали в окна. Он посмотрел в окно на перрон и широкую пустошь за ним. Ни одной живой души – ни дерева, ни кустика. Зильбермайстер запер на ночь дом и закрыл ставни. Он сел ужинать, примостил книгу под лампой и устроился поуютнее. Солонина имела не очень аппетитный вид, и он вдруг вспомнил, что в сундуке у стены была припрятана бутылка соуса. Он встал, открыл сундук и в поисках соуса с грохотом вывалил на пол почти все его содержимое. Он и не заметил, что телеграфный аппарат на дальнем столе выстучал короткое и резкое сообщение: во всяком случае, внимание Зильбермайстера привлекли только последние удары. Он повернул голову на звук, но молоточек уже замер. Так и не найдя соус, он поднялся с колен, бормоча: «Он точно что-то сказал», и пошел к столу, чтобы запросить у Каслтона повтор, но обнаружил, что сам же отключил аппарат, когда чистил, – о чем совсем забыл. Решив, что ему почудилось, он вернулся к сундуку, где был соус, и через пару минут нашел, что искал. Затем снова сел к столу и о телеграфе больше не думал. Он погрузился в чтение, но посреди захватывающей фразы телеграфный аппарат заговорил снова. На этот раз ошибки быть не могло. Зильбермайстер точно знал, что, когда три минуты назад он подходил к аппарату, тот был полностью отключен. Он положил нож с вилкой и слушал словно во сне. Никаких сомнений. «Э – Н–Т». Вызывали станцию Эндертон – резко, настойчиво, четко. Он подождал немного, и, несмотря на то что прием он не подтвердил, поступило короткое сообщение. Выстучанные слова он пробормотал вслух: «
С минуту Зильбермайстер сидел неподвижно. Отрицать факт было нельзя, и все же разум отказывался верить в то, что слышали уши. В комнате стояла мертвая тишина, только спиртовка шипела – закипал чайник. Зильбермайстеру казалось, что он угодил в кошмарный сон. Он не доверял своим ощущениям и решил испытать прибор еще раз. Он встал из-за стола, подошел к телеграфу, взял его и перенес на другое место. Он поставил его перед собой на стол, рядом с солониной, затем потушил спиртовку, чтобы ничто не нарушало тишины, уселся и стал ждать, нависнув над аппаратом, весь превратившись в зрение и слух. Лампа освещала его острый подбородок и глубоко посаженные глаза, которые были прикованы к маленькому устройству из латуни и дерева. Долго ждать не пришлось. Провода со штепселями еще покачивались, свисая с края обеденного стола, а аппарат уже снова вызывал Эндертон: «Э – Н–Т». На лбу Зильбермайстера выступил пот, но он не шелохнулся. Молоточек все стучал. То же послание – краткое, ясное и разборчивое: «
Зильбермайстер провел рукой по лицу и задумался. Откуда бы ни пришла телеграмма, она была недвусмысленной. Он взял масляный фонарь, проверил, хорошо ли горит фитиль, погасил лампу на столе и бесшумно встал. Подойдя к двери, разделявшей гостиную и багажную кладовую, он очень тихо открыл ее и стал ждать. Влачилась еле-еле минута, за ней вторая, третья, а Зильбермайстер по-прежнему стоял в темноте, неподвижный, как дверной косяк. Ни в доме, ни снаружи не раздавалось ни звука. Тишина была столь полной, что, по словам Зильбермайстера, слышалось, как кровь циркулирует по барабанной перепонке, – весьма неплохое выражение, подумал Торренс.
Наконец – разрядка. Донесся звук, как будто мышь что-то грызет. Зильбермайстер легко опустился на одно колено и прислушался внимательнее. Скрежет был бесконечно тихий, однако означать мог только одно: трение металла о металл – и Зильбермайстер сразу догадался, что происходит. В гробу был человек, и он приладил крышку так, чтобы выбраться, не поднимая шума. Когда Зильбермайстер услышал бы его, уже было бы слишком поздно. Тут на перроне послышались осторожные шаги. Зильбермайстер действовал без промедления. В некоторых ящиках с оборудованием, доставленных тем вечером, были стальные инструменты, и двое мужчин с трудом затащили их в кладовую. Зильбермайстер был силен, но сам не мог взять в толк, как ему удалось без чьей-либо помощи стащить один ящик вниз и водрузить его на гроб, от чего последний чуть не рассыпался.
Едва он это сделал, с игрой в прятки было покончено, и человек в гробу стал звать своего сообщника с улицы. В ответ последовал удар в дверь, как будто тараном. Ящик должен был на какое-то время придержать бандита, так что Зильбермайстер метнулся обратно в гостиную навстречу новой опасности – и обнаружил, что дверь на перрон проломлена чуть выше засова. Он взял револьвер и, дабы предупредить нападение сзади, навел его на гроб и спустил курок. Выстрела не последовало. Вне всяких сомнений, его предали. Слуга-негр провернул все, пока Зильбермайстер провожал инспектора до локомотива, – вытащить патроны было проще простого, ведь револьвер лежал на столе. Возвращаться в кладовую времени не было. Схватив небольшой ломик, Зильбермайстер едва успел добежать до двери, через дыру в которой уже тянулась к засову рука чернокожего слуги. Он схватил негра за руку и стал втаскивать в дом, пока в подмышку тому не врезались рваные края пробоины. Он с силой ударил ломиком, и негр завопил от страшной боли. Зильбермайстер ударил снова, и снова, и снова. Что происходило в ту ужасную минуту, он сам не понимал. Он продолжал бить вслепую, машинально, хотя колотил уже по обвисшему рукаву. Кладовую, откуда он только что выбежал, оглашал грохот: пленник отчаянно пытался высвободиться, и ящик на крышке гроба ходил ходуном. Зильбермайстер ничего не замечал. Он потерял голову. Обе лампы уже погасли, и все, что он мог делать в темноте, – это не отпускать и бить.
Вдруг раздался свисток приближающегося паровоза. До утра поезда не ожидалось, но Зильбермайстер признал, что в ту минуту ему уже ничто не казалось странным. Пара вооруженных мужчин и инспектор соскочили на перрон, схватили слугу-негра, который к тому моменту свисал в полубессознательном состоянии из отверстия в двери, и ворвались в дом как раз вовремя, чтобы задержать человека в кладовой – сбросив наконец ящик, тот выламывал крышку гроба изнутри. Незаурядное было зрелище.
Инспектор втащил слугу – рука его представляла собой кровавое месиво с осколками кости – в дом и грубо отшвырнул в сторону. Тот без единого стона рухнул в угол. Затем двое мужчин ввели в гостиную грабителя. Зильбермайстер подошел к столу, сел и обхватил руками голову. Инспектор смотрел на него с изумлением.
– Слава богу! – сказал Зильбермайстер, подняв голову. И чуть погодя добавил: – Почему вы вернулись?
– Ваша телеграмма застала нас перед самым отправлением из Каслтона, – ответил инспектор. – Повезло, не правда ли? – прибавил он хмуро.
Зильбермайстер снова поднял голову и, как будто не услышав ответа, повторил:
– Но почему вы вернулись?
– Говорю же, ваша телеграмма пришла очень вовремя, – довольно мрачно отозвался инспектор.
Последовала десятисекундная пауза. Потом Зильбермайстер указал на отключенный аппарат и повторил снова:
– Почему вы вернулись? – Глаза у него закатились. – Я ничего не телеграфировал.
И он без чувств повалился на пол.
Вот и все, что мне об этом известно. Эту историю рассказал мне Торренс, и Торренс, несомненно, в нее верил.
Роджер Патер
A porta inferi[15]
Профессор Ауфрехт уезжал в Лондон, и я проводил его до станции, где мне нужно было сделать кое-какие покупки, поэтому сквайра и старого доминиканца я не видел до самого вечера. Когда после ужина мы беседовали в библиотеке, вошел Эйвисон – унести кофейный прибор.
– Я всегда побаиваюсь Эйвисона, – доверительно сообщил отец Бертранд, как только дворецкий со своим подносом удалился. – При нем у меня такое чувство, будто я должен вести себя образцово – точно школьник в присутствии директора.
– Понимаю, о чем вы, – откликнулся сквайр. – То же чувство мне внушал и старик Уилсон, его предшественник. Видите ли, однажды Уилсон застал меня в буфетной за поеданием десерта, тогда как мне следовало мирно почивать в кроватке у себя в детской. Даже став священником и его господином, я постоянно ощущаю, что он подозревает меня в склонности к подобным выходкам, стоит только ему за мной не уследить! Иное дело Эйвисон; он, знаете ли, служит здесь всего лет тридцать, а Уилсон был дворецким еще до моего рождения.