Монтегю Джеймс – Экзорцист. Лучшие мистические рассказы (страница 37)

С этими словами сумасшедший снова рухнул на колени и запустил пальцы глубоко в грязь. Только теперь я заметил, что позади нас стоит надзиратель, и увидел, как доктор подал ему знак.

– Идемте, отец, – шепнул он мне. – Нужно, чтобы пациент успокоился. Надзиратель за ним присмотрит, и он быстрее придет в себя, если мы удалимся отсюда.

Доктор взял меня под руку и повел к бывшему особняку. Когда мы миновали живую изгородь и отошли на достаточное расстояние, с которого нас никто не мог услышать, доктор заговорил снова:

– Боюсь, эксперимент не удался, отец. Я еще не видел, чтобы Лашингтон терял самообладание так внезапно, к тому же у него больное сердце, так что подобная вспышка может оказаться роковой.

– То, что мы видели, поистине ужасно, – отозвался я, – но я не уверен, что наши усилия были тщетны. Вы в этой области специалист, а я профан, однако больной, вне сомнения, по-прежнему помнит свое настоящее имя, хотя и не желает, чтобы его знали окружающие.

– Верно, – ответил доктор, – но чем это поможет нам, отец?

– Для начала позвольте мне рассказать о его прежней жизни – о тех днях, когда мы с ним поддерживали знакомство, и тогда судите сами, насколько дельны мои соображения по поводу его недуга.

Тем временем мы подошли к дому, и, вновь оказавшись в гостиной у доктора, я рассказал ему все, что знал. Изложу это вкратце. Когда я впервые повстречал Лашингтона – если не возражаете, я буду называть его этим именем, ибо незачем раскрывать его подлинную личность, – он был юношей хорошо образованным, имел достаточный личный доход и вращался в высшем лондонском обществе, что вполне естественно, ибо происходил он из благородного семейства. Потом он увлекся спиритизмом и был представлен Хьюму, знаменитому медиуму. Я со своей стороны пытался его отговорить и всегда отказывался присутствовать на их сеансах, хотя он частенько меня туда зазывал, однако он оставил мой совет без внимания и все более и более погружался в свое занятие, поскольку обнаружил у себя особые способности медиума; а Хьюм часто увещевал его посвятить всю свою жизнь «Делу», как он выражался. Также я рассказал доктору историю, которую вы слышали вчера вечером, – о том, что произошло здесь, когда я вынес показать Лашингтону фонтан Челлини, – а кроме того, упомянул, как впоследствии, с изрядно подпорченной репутацией, он покинул страну, и с тех пор я ничего о нем не слышал до этого самого дня. Далее я попросил поведать об обстоятельствах, при которых мой знакомый оказался в лечебнице. Доктор слегка замялся, прежде чем ответить:

– Что ж, отец, вы знаете, что нам не позволено сообщать о подобных фактах кому-либо, помимо больничного персонала, но вас, я полагаю, можно считать одним из нас. Рассказ не затянется: как я уже говорил, Лашингтон – загадка для нас самих. Его доставил сюда примерно пять лет назад поверенный одного известного в обществе человека, главы семейства, к которому он принадлежит; но даже семейный адвокат поведал нам совсем немногое. Пребывание Лашингтона за границей, о котором вы только что упоминали, завершилось ровно десять лет назад, поскольку, прежде чем попасть сюда, он лет пять прожил в Белфасте. Долгое время он не имел личных сношений с родственниками, однако они поддерживали с ним связь через семейных поверенных, которые раз в шесть месяцев посылали ему чек на его полугодовой доход, получение каковых чеков он всегда подтверждал.

Такое положение устраивало обе стороны, поскольку Лашингтон упорно избегал своего семейства, и они, насколько мне известно, отвечали ему тем же, хотя я не доискался, из-за чего; но то, что вы рассказали о его деятельности в качестве медиума, отчасти проясняет этот вопрос. Однако незадолго до того, как он оказался здесь, его поверенные вместо обычной формальной записки, которой он подтверждал поступление чеков, получили длинное письмо, исполненное ругательств и оскорблений. Лашингтон открыто обвинял своих родственников в мошенничестве и угрожал им судебным разбирательством за злоупотребление доверием и за присвоение его денег. Это была явная нелепость, но поскольку главным опекуном был известный в обществе человек, о котором я упоминал, он не рискнул оставить обвинение без ответа и направил одного из поверенных в Ирландию, чтобы тот повидал Лашингтона и разобрался в случившемся.

Прибыв в Белфаст, он обнаружил, что его подопечного днем ранее арестовали по уголовному обвинению, но на следствии признали душевнобольным. Поверенный воспользовался своими полномочиями всесторонне защищать интересы семьи, и вскоре больного доставили сюда. И вот теперь начинается самая странная часть этой истории. Как вам известно, одна из особенностей его недуга состоит в утрате осознания собственной личности. Больной упорствует в том, будто его зовут Дик Лашингтон, и даже отрицает, что когда-либо носил свое настоящее имя, или же, как сегодня, утверждает, будто человек, якобы его носивший, умер. Но это обстоятельство представляется еще более странным потому, что много лет назад в Белфасте действительно жил некий Дик Лашингтон. То был отъявленный мошенник, хитрый и беззастенчивый, закоренелый преступник, который много лет провел в заключении, а выйдя на свободу, сделался главарем самой опасной в городе банды. Наконец он совершил убийство и, не сумев скрыться, покончил с собой, чтобы тем самым избежать ареста и виселицы. Но удивительней всего то, что настоящий Дик Лашингтон расстался с жизнью тридцать лет тому назад, раньше, чем наш пациент – в ту пору молодой и уважаемый человек – перебрался в Белфаст. Однако один из старейших полицейских чиновников, знакомый с ним до того, как он попал сюда, заявил, что голосом, манерами, оборотами речи и набором ругательств он в точности походит на отъявленного преступника Лашингтона, чье имя присвоил этот несчастный, сроду Лашингтона не видевший!

– Невероятно! – воскликнул я. – Явный случай одержимости.

Не успел я это произнести, как раздался стук в дверь и вошел надзиратель.

– Прошу прощения, сэр, – обратился он к доктору, – я пришел доложить о Лашингтоне. После того, как вы и другой джентльмен ушли из сада, он успокоился, и я отвел его в комнату. Там он в изнеможении бросился на кровать и заплакал, одновременно говоря сам с собой другим своим голосом – вы понимаете, о чем я, – по-джентльменски. Немного спустя он подозвал меня и попросил: «Передайте ему, что я хочу его видеть». – «Кому передать?» – «Разумеется, Филипу – тому джентльмену, который только что был в саду». Конечно, сэр, я не хотел беспокоить вас подобным вздором, поэтому ответил, что тот джентльмен наверняка ушел; но он не унимался. «Идите и посмотрите», – настаивал он; и как я ни пытался, ничем не сумел его отвлечь. Наконец я сказал, что пойду и посмотрю, поэтому я здесь, сэр.

– И очень хорошо! – нетерпеливо перебил доктор. – Надеюсь, мы не опоздаем и застанем его в мирном настроении. Идемте, отец, это важно. Если Лашингтон еще в таком состоянии, мы сумеем что-нибудь с ним сделать.

– Конечно, идемте скорее! – откликнулся я, и мы поспешили в келью к несчастному, куда вошли вдвоем с доктором, оставив надзирателя у порога и наказав ему войти, если мы его позовем. Больной – судя по всему, совсем обессиленный – лежал на кровати, но едва мы вошли, повернулся к нам и тяжело вздохнул.

– О, Филип, подойдите ко мне, – чуть слышно пробормотал он.

Я мигом оказался рядом и взял его за руки.

– Увидеть вас снова, после стольких лет, – промолвил он почти шепотом. – О, Филип, если бы я внял вашему совету!

Я сжал его пальцы, не осмеливаясь заговорить, и он минуту-другую пролежал с закрытыми глазами. Потом он внезапно поднял веки и бросил на меня взгляд, исполненный ужаса.

– Заберите меня с собой, Филип, – воскликнул он, – скорее, пока другой не вернулся!

И он прильнул ко мне, словно испуганное дитя. Я осторожно уложил больного обратно на кровать, поддерживая обеими руками бедное слабое тело, и попытался подбодрить.

– Вы теперь в полной безопасности, дружище, – тихонько прошептал я. – Пока я здесь, он ни за что не вернется.

– Вы думаете? – нетерпеливо переспросил он. – Тогда… тогда не оставляйте больше меня в одиночестве. Бог мой! Как я ненавижу его, этого дьявола; и подумать только, как охотно я его впустил!

– Ничего страшного, мы вместе его изгоним, вы и я, – бодро заверил я его, хотя про себя терялся в догадках, что все это означает; а потом как бы невзначай добавил: – Расскажите мне, кто он?

– Кто он? – вскричал несчастный, охваченный еще более сильным ужасом, чем прежде. – Кто он? Конечно же, Дик Лашингтон – человек-дьявол, который проникает внутрь меня и пользуется мной. Говорю вам, пользуется мной, будто рабом. Мои руки, мое тело, мой мозг, мою волю – всего меня заполучил он в свое распоряжение. Он гнусный, ненавистный дьявол, и все это он совершил, притворившись моим другом.

– Тише, тише, успокойтесь, – сказал я, – вы сами себя изводите. Успокойтесь, он не вернется, пока я здесь. Видите, я теперь священник, вы об этом знали? Обещаю, вы будете в безопасности.

– Слава Богу, – произнес он уже спокойнее, – но, Филип, не покидайте меня. Мне недолго осталось, я вас не задержу. Когда-то вы были моим другом, станьте теперь моим спасителем. Обещайте, что будете со мной до конца. Не оставляйте меня умирать здесь наедине с ним.