Монтегю Джеймс – Экзорцист. Лучшие мистические рассказы (страница 38)
– Искренне обещаю сделать все, что в моих силах, для вашего спасения, – торжественно ответил я. – А теперь успокойтесь и постарайтесь заснуть. – И я опустил голову больного на подушку и держал его руку в своей, пока он не сомкнул глаза.
– Я сделаю все – все, что вы скажете, – прошептал он, – только не покидайте меня, иначе я погиб.
После этого он замер, и меньше чем через пять минут, к моему удивлению, его пальцы, крепко державшие мою руку, разжались, и он уснул, словно младенец. Доктор тихонько подкрался к двери и подал знак надзирателю, чтобы тот вошел.
– Стойте возле кровати, – приказал он, – и если больной проснется, сразу скажите: «Отец Филип здесь и придет, если вы потребуете». Если он потребует, то позвоните в колокольчик, который соединен с моей комнатой.
Потом доктор взял меня за руку и на цыпочках повел по галерее.
– Что ж, – заключил я, когда мы добрались до комнаты доктора. – Не знаю, что думаете вы, но мне кажется, что налицо явный случай одержимости. Я слышал о других подобных случаях среди медиумов.
– Мне тоже так кажется, – признался доктор. – Но я более склонен предпринять незамедлительные меры, чем выяснять происхождение его недуга. Вы осознаете, мой дорогой отец, что на себя взяли?
– Вы имеете в виду обещание сделать для него все, что в моих силах? – спросил я.
– Я имею в виду вообще вмешательство в это дело, – угрюмо ответил он. – Теперь его жизнь в ваших руках, и если вы обманете его ожидания, если вам не удастся то, ради чего он вас призовет, я думаю, что последствия будут роковыми!
– Я, конечно, не стану отказываться от последствий моего обещания, – ответил я, – но вы запомнили, что он мне сказал? «Мне недолго осталось, дайте слово, что будете со мной до конца». Я могу ошибаться, но если он убежден в своей близкой смерти, то разве не более чем вероятно, что так оно и случится?
– Да, конечно, – согласился доктор, – в этом что-то есть. А если с ним произойдет еще один припадок вроде того, который вы видели в саду, я не думаю, что он выживет. В противном случае я не удивлюсь, если он протянет еще некоторое время, возможно, несколько недель.
– Тогда мне придется сделать кое-какие распоряжения насчет приходских дел, – сказал я, – однако я полагаю, что ему осталось несколько часов. Я давно научился доверять чутью умирающего.
Мы еще побеседовали на эту тему, и каждый из нас упорно отстаивал собственный взгляд.
– Что ж, надеюсь, вы окажетесь правы, – подытожил доктор. – Так будет лучше по многим соображениям. Однако с сугубо профессиональной точки зрения я не вижу причины, почему…
Его слова резко оборвало звяканье колокольчика, донесшееся из-за двери в смежную комнату. Доктор вскочил на ноги и подбежал к двери.
– Нет! – воскликнул он. – Это из комнаты Лашингтона. Идемте, отец.
И вновь мы поспешили по коридору. Когда мы оказались в комнате Лашингтона, я с трудом поверил собственным глазам. Человек, которого менее получаса назад мы оставили совершенно беспомощным, стоял на коленях возле простертого на полу надзирателя, а тот пытался расцепить пальцы маньяка, крепко сжимавшие его горло. Доктор кинулся на плечи безумцу. Под тяжестью внезапной ноши тот повалился назад, и надзиратель сумел подняться на ноги. Сумасшедший выпростал руки, но мне удалось схватить одну за запястье, а надзиратель, крупный и сильный мужчина, вскоре совладал с другой.
– Наручники, у меня в кармане – быстрее, доктор! – крикнул он. – Наденьте их, пока мы его удерживаем! – И мы в считаные секунды одолели несчастного, сковав его запястья наручниками за спиной. Он продолжал сопротивляться, пока надзиратель не скрутил ему лодыжки ремнем; но с тремя мужчинами ему было не справиться, и вскоре он лежал на кровати, совершенно обездвиженный. За все это время он не вымолвил ни слова, а только глубоко и напряженно дышал, содрогаясь всем телом; наконец он немного успокоился, и я решил, что пора с ним поговорить.
– Все хорошо, дружище, – мягко сказал я, – не бойтесь; это я, Филип – я здесь, как и обещал.
Сумасшедший устремил на меня взгляд, исполненный жуткой ненависти.
– Все хорошо, да? – яростно выкрикнул он. – Если бы не эти треклятые наручники, я бы тебе показал, что такое «все хорошо»! Вздумал разыгрывать со мной свои дрянные, никчемные поповские штучки? Решил закогтить своего старого дружка, да и отправить его на небеса, пока главного не было на месте? Тьфу! – И он плюнул в меня. – Грязная скотина!
– Попросите надсмотрщика подождать за дверью, – сказал я доктору, ибо меня внезапно посетила вдохновенная мысль, и тот по его приказанию удалился.
– Ну и что ты будешь делать, черт бы тебя побрал? Гимн споешь? – ухмыльнулся сумасшедший, когда я достал из кармана требник. Я ничего не ответил, раскрыл требник на молитвах об умирающих и, преклонив колени, принялся читать их медленно и вслух, между тем как нечто, населявшее тело моего бедного друга, издало злобный, полный ненависти вопль.
Сцену, которая разыгралась далее, невозможно описать словами, однако я твердо следовал своему замыслу и по возможности размеренно прочел подряд все литании и молитвы по отходящей душе, а нечто на постели металось из стороны в сторону, насколько позволяли его путы, и грубый, хриплый голос Дика Лашингтона, давно скончавшегося убийцы, выкрикивал ругательства, распевал похабные песни, призывал проклятия на мою голову и изрыгал невообразимые богохульства. Когда я дочитал молитвы до конца, у меня возник вопрос: «Что делать дальше?» И тут внезапно произошло непостижимое явление. Меня словно бы охватила некая могучая сила, завладевшая телом, волей и всеми моими способностями, так что я более не управлял своей душой или плотью, но лишь повиновался. Я сознавал, что поднялся на ноги и встал возле кровати. Потом услышал, как мой голос сурово и повелительно произносит слова: «Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа, повелеваю тебе, демон, – изыди из него прочь!»
Тело, лежавшее на кровати, рванулось вперед, словно бы силясь освободиться от пут, а потом повалилось навзничь с воплем бессильной злобы и ярости, подобного которому я не слышал прежде и не хотел бы услышать впредь. Я изумленно наблюдал, как гневное, багровое, со вздувшимися жилами лицо постепенно разглаживалось и бледнело, как взгляд безумца уступал место взгляду моего давно утраченного друга. Затем губы слегка шевельнулись, и я услышал слабый шепот:
– Да благословит вас Бог, Филип, вы спасли меня! Господи Иисусе, помилуй меня, грешного!
Голос затих, умирающий застонал и содрогнулся всем телом, и я поспешно произнес над ним отпущение грехов. С минуту стояла тишина, а затем доктор шагнул вперед.
– Теперь ступайте, отец, – тихо промолвил он. – Вы сдержали обещание. Он умер.
Джон Бакан
Дубрава Астарты
C’est enfin que dans leurs prunelles
Rit et pleure-fastidieux
L’amour des choses eternelles,
Des vieux morts et des anciens dieux!
I
Мы сидели у костра милях в тридцати к северу от селения под названием Такуи, когда Лоусон вдруг объявил, что намерен подыскать себе дом. Он уже дня два был немногословен, и я догадывался, что у него появился основательный повод задуматься о чем-то своем. Я полагал, что это какая-то новая шахта или проект орошения, и никак не ожидал, что речь пойдет об усадьбе.
– Пожалуй, мне не стоит возвращаться в Англию, – проговорил Лоусон, носком башмака поправив искрящее полено. – Непонятно, чего бы ради. С деловой точки зрения я принесу компании гораздо больше пользы в Южной Африке, чем на Трогмортон-стрит. Родных у меня не осталось, только четвероюродная сестра, а городская жизнь не по мне. Мой жуткий дом на Хилл-стрит принесет столько же, сколько я за него отдал: позавчера Айзексон прислал каблограмму, что нашел покупателя, готового взять все вместе с мебелью. Баллотироваться в парламент я не собираюсь, а стрелять в мелких пташек и ручных косуль терпеть не могу. Я от природы колониалист и не понимаю, почему мне нельзя обустроить свою жизнь, как хочется. Кроме того, я десять лет как люблю эту страну все сильнее и сильнее – и теперь влюблен без памяти.
Лоусон откинулся в шезлонге, так что заскрипел холст, и взглянул на меня из-под полуопущенных век. Помню, я им залюбовался. В грубых нечищеных ботинках, бриджах и серой рубашке он выглядел как прирожденный охотник, исследователь нехоженых земель, хотя каких-нибудь два месяца назад носил подобающий коммерсанту строгий костюм и каждое утро ездил в Сити. Светловолосый и от природы белокожий, он великолепно загорел, а у ворота рубашки была видна четкая линия, где загар кончался. Мы с Лоусоном познакомились несколько лет назад, когда он служил в брокерской конторе и работал за половину комиссионных. А потом он уехал в Южную Африку, и вскоре я узнал, что теперь он партнер в горнодобывающей компании, которая получала баснословные доходы с каких-то золотоносных участков на севере. Следующим его шагом стало возвращение в Лондон в роли новоиспеченного миллионера – молодого, красивого, в самом расцвете душевных и телесных сил, и матери девиц на выданье наперебой засыпали его приглашениями. Мы вместе играли в поло, в сезон немного охотились, однако по некоторым признакам было ясно, что типичного английского джентльмена из Лоусона не получится. Он не пожелал покупать поместье, хотя к его услугам была добрая половина «старинных английских домов». Лоусон объявил, что он человек деловой и на праздную жизнь сквайра у него нет времени. Кроме того, каждые несколько месяцев он срывался и мчался в Южную Африку. Я видел, что ему не сидится на месте, поскольку он всегда заманивал меня поохотиться с ним на крупную дичь где-то в глуши. И в глазах у Лоусона было что-то, выделявшее его из обычного ряда наших светловолосых соотечественников. Большие, карие, загадочные, они струили из своих потаенных глубин свет иной расы.