Моника Мерфи – Все, что я хотела сказать (страница 27)

Меня удивляет, как небрежно такая изящная малышка произносит слово «секс», хотя, пожалуй, не стоит удивляться. Она всего на год младше меня.

– Ты говоришь про Спенсера?

– Он единственный, кому бы я позволила увидеть меня голой. Уит говорит, что никто из его друзей меня не достоин, и, возможно, он прав, но мне и не нужен никто достойный. Я просто хочу кого-нибудь. Понимаешь? – Она кашляет, прикрыв рот кулаком. – Таким, как я, нужно жить полной жизнью. Прямо сейчас. Я не могу ждать. Уже завтра всему может настать конец.

Мне хочется спросить, чем она больна, но боюсь, что вопрос может прозвучать грубо, и не хочу лезть не в свое дело. Вместо этого позволяю ей болтать без умолку, жадно обсуждая все мелочи, которые она рассказывает о своей семье. О брате. О нем она говорит мало, но пока придется довольствоваться этим, и я невольно задаюсь вопросом, где он сейчас. Чем может быть занят. Возможно, сидит в своей комнате и читает мой дневник.

Меня злит сама мысль об этом, поэтому я прогоняю ее прочь. Сейчас субботний вечер. Уверена, он проводит его не в одиночестве.

– Расскажи мне о себе, – просит Сильви, когда мы делаем основной заказ, а тарелка жареного сыра уже стоит на столе между нами. Она берет кусочек, макает его в густой соус маринара, откусывает, и горячий вязкий сыр тянется, а потом рвется. – Я знаю, что Джонас Уэзерстоун твой отчим.

– Был им, – поправляю я, делая глоток очень сладкого, но терпкого лимонада.

– Да. Был. – Выражение ее лица становится мрачным. – Ужасный был пожар. Повезло, что тебя там не было.

– Я была там, – признаюсь я, округлив глаза. – Просто мне удалось выбраться. Мама меня спасла. – Я опускаю голову, делая вид, будто меня переполняют эмоции. Наверное, так и есть. Вина. Тревога. Беспокойство. Никто так и не понял, что произошло. Никто, кроме мамы. А она не рассказала.

Мы обе унесем эту тайну в могилу.

– Какой кошмар. Ты еще и сводного брата потеряла, – продолжает Сильви. – Когда Джонас был еще женат на первой жене, они иногда приезжали к нам домой. Уит с Йейтсом играли вместе, когда мы были детьми.

Живот сводит от мысли о том, что они были знакомы. И оба знали меня.

Близко.

– А став старше, он заработал себе репутацию, – продолжает Сильви. – Твой сводный брат. Слышала, его не раз выгоняли из школ за попытки изнасилования.

Я киваю, делая вид, что вытираю рот после еды. Я ничего не съела, аппетит окончательно пропал.

– Наверное, все полетело к чертям, когда его родители развелись. То же самое случилось и с нашей семьей, – она пожимает плечами, жест в духе «се ля ви». – Когда отец впервые ушел, Уит стал одержим идеей все контролировать. Он ввязывался в жуткие ссоры с ним. Было ужасно. Мы с Линой только и делали, что постоянно плакали. В итоге нас всех отправили к психологу.

– Уверена, было непросто, – тихо говорю я.

Сильви берет еще кусочек жареного сыра и, разорвав его на части изящными пальцами, бросает их на тарелку, а потом макает один в красный соус.

– Это принесло облегчение. Когда папа наконец ушел, нам всем стало легче дышать. Даже Уиту, хотя он не хочет это признавать. Проблема Уита в том, что он сделан из того же теста, что и наш отец. Видит все в черном и белом цвете. Для него нет полутонов. Только правильное или неправильное. Да или нет. Делать или не делать. Он ужасно упрямый и с ним трудно находить общий язык.

Она очень точно его описывает. Я могу только кивать в знак согласия.

Сильви улыбается, глядя на меня хитрым взглядом.

– Ты меня провела. Я опять говорю о себе, а ты не сказала почти ни слова.

– Я не возражаю. Я умею слушать, – говорю я.

– Но я хочу узнать больше о тебе. – Она тянется через стол, мимолетно касается пальцами моей ладони, а потом убирает руку. – Я так рада, что ты здесь. Каждый год в школе «Ланкастер» все одни и те же лица. Они мне быстро надоедают. Ученики. Учителя. Сотрудники. Клянусь, отчасти потому я и заболела так сильно. Устаю видеть их всех в кампусе. Мне нужно больше суматохи в жизни.

– Такой, как смерть? – спрашиваю я, не сдержавшись.

Сильви смеется.

– Да. Как смерть. Поверь мне, она намного интереснее. А теперь расскажи мне о себе. Без утайки. Я хочу знать все.

– Да мне особо нечего рассказывать. У меня нет братьев или сестер. – Кроме Йейтса, а он не в счет. Стоит подумать о нем как о моем брате, так сразу тошнит. – Отец не участвует в моей жизни. А с мамой у меня натянутые отношения.

Особенно после пожара, пережитых смертей и осознания, что мы остались друг у друга одни, что не особо ободряет мою мать. Думаю, она ненавидит меня за то, что я сделала. Но оттого мы квиты, потому что я тоже ненавижу ее за то, что она сделала.

Или, вернее, за то, чего не сделала.

– Ты тоже столкнулась со смертью, как и я, – говорит Сильви с любопытством. – Пожар. Расскажи мне, каково было в ту ночь.

Меня пронзает беспокойство. Я не говорила о нем с тех пор, как разговаривала с полицией. Для нас с мамой это запретная тема. Мы предпочли бы забыть о том, что это вообще случилось.

– Я мало что помню, – признаюсь я виновато. – Я проснулась от дыма и от того, что мама тащила меня из комнаты.

Я до мельчайших подробностей помню все, что произошло той ночью. Просто не хочу рассказывать об этом Сильви.

– Твоя мать – героиня, – говорит Сильви с восхищением. – Она спасла тебе жизнь.

Я пожимаю плечами, отмахиваясь.

– Она сделала то, что и любая мать в подобной ситуации.

– Ха! Мне что-то подсказывает, что моя мать дала бы мне сгореть, – с горечью говорит Сильви. – Она бы спасла Уита. Может, Каролину.

– Она бы спасла всех своих детей, – тихо произношу я и, потянувшись, слегка хлопаю ее по ладони.

Сильви убирает руку и небрежно взмахивает ей.

– Разговор становится слишком серьезным. Давай сменим тему. О, знаю! Расскажи мне о своих неприятностях в «Биллингтоне». – Ее глаза загораются, в их светло-голубых глубинах пляшут маленькие огоньки. – Не стану притворяться, будто не читала твое личное дело, когда взломала систему, ведь именно это я и сделала. И прямо-таки позеленела от зависти из-за всего, что ты испытала. Я люблю шокирующие истории о том, как хорошая девочка стала плохой. Выкладывай.

Правда очень скучна. Я была типичным бунтующим подростком из богатой семьи, который постоянно закатывал сцены. Тот случай, когда важно любое внимание. Я была в раздрае. Пыталась сбежать от давления дома и в школе. Хотела как можно скорее стать взрослой, но все равно нуждалась в маме, потому что мне было страшно.

Да еще и Йейтс, конечно же. Он все никак не отставал от меня. Все началось, когда мне исполнилось тринадцать, и у меня выросла грудь. Он беспрестанно глазел на нее. Заходил в ванную, пока я принимала душ, и смотрел через стеклянную дверцу. Иногда я ему это позволяла. Так он получал желаемое и оставлял меня в покое.

Пока в какой-то момент его потребность не стала слишком велика. В итоге он начал меня преследовать. Пытался остаться со мной наедине. Прокрасться в мою комнату.

Мама была слишком поглощена собственными проблемами и романом с Огастасом Ланкастером, одним из богатейших людей в стране, если не в мире, и не видела, что творится прямо у нее на глазах. В ее собственном доме. Я до сих пор не уверена, осознает ли она в полной мере все, что происходило между Йейтсом и мной. Однажды я пыталась ей рассказать, но она расплакалась, когда я упомянула его имя.

Поэтому я бросила попытки.

Я прокашливаюсь и решаю рассказать Сильви о другом парне, который в то время присутствовал в моей жизни.

– Был там один парень.

Лицо Сильви приобретает взволнованное выражение.

– Конечно. Так все всегда и начинается.

– Он был старше. Красивый. Уверенный в себе. Высокомерный. – Я думаю о Уите. Он как раз такой, и даже больше. – Немного злой.

– Такие хуже всех.

– Просто ужасны, – соглашаюсь я. – Но он выбрал меня среди всех, и я почувствовала себя особенной. Желанной. Нужной. Он был плохим, мои родители его ненавидели. Он употреблял наркотики. Слишком много пил. Мне было четырнадцать, исполнилось пятнадцать, пока мы были вместе. Он уговорил меня кое-что попробовать, и я была совсем не против.

Все это правда. В школе и впрямь был один парень. Старшеклассник, в то время как я училась в девятом – настоящий скандал. Йейтс терпеть его не мог, отчего я любила еще больше. Его звали Дэниел. Он научил меня пускать дым друг другу в рот и весь день ходить в школе пьяной, но при этом вести себя как ни в чем не бывало. У него были умелые руки и непринужденная манера поведения.

Дэниел стал для меня необходимым в то время отвлечением. Был милым и недалеким. А еще немного злым, как я и сказала Сильви.

– Что, например? – Глаза Сильви округляются, как две луны.

– Выпивку. Секс. – Я пожимаю плечами, надеясь, что она не станет спрашивать о подробностях. Но знаю, что, скорее всего, станет.

– Это с ним тебя застукали в спортивном зале.

Я киваю. На самом деле мы не занимались сексом, но были близки к этому.

– Его отчислили. Ему уже исполнилось восемнадцать.

– Подумать только! – Сильви прикрывает рот ладонью. – Но ты ведь сама на это согласилась?

– Конечно, – огрызаюсь я, испытывая желание защититься. С Дэниелом я всегда была на все согласна, но в неприятности вляпался именно он. Мама и Джонас угрожали ему тюремным заключением.