ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ
Дом стариков Фыонгов. Свайная постройка, в комнате почти никакой мебели, но опрятно, чисто.
Открывается занавес. За сценой гремит винтовочная пальба, иногда раздаются громкие крики. В те моменты, когда все затихает, из-под настила свайного дома доносится хрюканье и свинячий визг.
С т а р а я Ф ы о н г (прячется в темном углу, наткнулась на метлу, топчется на ней. Она бледна, в глазах растерянность. Услышав треск автоматной очереди, вздрагивает. В отчаянии бормочет). О небо! Милостивое небо! (Съеживается, горбится и ползет в угол; бамбуковые стволы, из которых сложен пол, стучат друг о друга, старушка пугается еще сильнее.) Смилуйся, о небо! Смилуйся над нами! Погибель наша пришла! Помогите нам, боги! Детей сберегите от напасти!
Воцаряется тишина.
(Дрожа, отбрасывает в сторону метлу. Хлопнув себя по щеке, убивает москита. На лице написана полная растерянность, она прислушивается; опираясь руками об пол, пытается встать.) Как бы старика-то уму-разуму научить? Ну что ему дома не сидится? Ведь седой весь, а непутевый. (С раздражением.) Да еще мальчишку, Шанга, с собой потащил. Эх, как бы уму-разуму научить старого… А вдруг с дочерью и с зятем что случится? Горе мне, горюшко!
Слышно, как над самой крышей со свистом пролетает пуля.
(Мгновенно кидается на пол. Застывает на месте. Потом с усилием поднимается, садится. Вид у нее вконец перепуганный.) Хоть из кожи вон лезь, а с этими французами, с этими тэями[30] ни за что нам не сладить. Вот нагрянут опять, всех моих расстреляют. (При мысли об этой страшной каре старушка вздрагивает.) Великое всемилостивейшее небо! Избавь нас от этой напасти! (Цепляясь за стену, поднимается. Но ноги не держат ее, чтобы не упасть, прислоняется к стене. Начинает вслушиваться.) Затихло, что ли? Эх, эти тэи все равно что псы окаянные. Еще счастье, если просто расстреляют. А вот как станут пытать, допрашивать, в тюрьму посадят, что тогда? Смилуйся над нами, небо! Не дай им возвратиться, этим тэям, этим французам. Вернутся они, зло вымещать начнут, хоть в джунгли беги, не спрячешься. Всех перебьют в селении! (Тяжело вздыхает.) Смилуйся над нами, небо!
Раздается стук в дверь. Старушка вздрагивает.
Т х о м (за дверью). Мама! Открой скорей! Мама!
С т а р а я Ф ы о н г (почти всхлипывая). Кто та-ам?
Т х о м (сердито). Я, Тхом, твоя дочь, кто же еще может быть?
С т а р а я Ф ы о н г (глядит в щелку). А ты не обманываешь? Ты на самом деле Тхом?
Т х о м (сердится). Ну, конечно. Кто же еще? Мама! Открывай же! Что ты там замешкалась?
С т а р а я Ф ы о н г (обрадованно). Я сейчас, я живо… (Тихо.) Ну, за нее, за дочь-то, хоть я теперь спокойна. (Подходит к двери, пытается ее открыть. Руки ее не слушаются, и старушка никак не может отодвинуть щеколду.)
Т х о м (нетерпеливо). Что с тобой стряслось, мама? Дело простое — дверь открыть.
С т а р а я Ф ы о н г. Цепляется что-то, никак щеколду не выну…
Т х о м (с досадой). Беда нам с тобой, мама!
С т а р а я Ф ы о н г (суетится). Ты меня, дочка, подгоняешь, я и совсем растерялась. Подожди-ка минутку, постой спокойно. Открою, открою сейчас. Ведь не нарочно же я тебя в дом не пускаю…
Т х о м (ласково). Дверь открыть — сущий пустяк: раз и готово. А ты все возишься и возишься. Просто узнать тебя не могу.
С т а р а я Ф ы о н г. Ну вот, наконец-то!
Дверь открывается, через дверной проем вдали виднеются горные вершины; облака окутывают их густым туманом. Т х о м и Н г а у к вбегают в дом.
С т а р а я Ф ы о н г, Т х о м и Н г а у к.
С т а р а я Ф ы о н г. Ой! Тут и братец моего Шанга[31], Нгаук!
Н г а у к. Запирайте дверь, быстрей!
Т х о м (помогая матери задвинуть щеколду). Дай-ка я, мама, у меня сноровки больше.
С т а р а я Ф ы о н г (отойдя в сторону, любовно осматривает дочь). Что с вами? Не случилось ли чего?
Т х о м. Люди селения нескольких французов захватили, ведут их по дороге.
С т а р а я Ф ы о н г. Да неужели? Французов захватили? И что-нибудь над ними учинили?
Т х о м. Нет, что ты. Связали — только и всего. Французы рассвирепели, глядят так, что оторопь берет, а народ не боится — идет себе за ними, люди будто мухи слетелись, да еще шуточки отпускают. Подумать страшно! А эти самые тэи такие ужасные, физиономии кровью налились, все руки и ноги в волосах!
С т а р а я Ф ы о н г. Вон оно как! И не испугались наши, схватили тэев. Истинно: ни бога, ни черта не боятся. О небо, смилуйся над нами! Отродясь такого не видывала! Теперь наверняка горюшка хватим, тэи нас в покое не оставят! И говоришь, своими глазами видела?
Т х о м. Скоро их по улице мимо дома поведут.
Доносится шум толпы. Крики: «Эй, гляди, двух бородатых поймали!»
Вот, мама, можешь полюбоваться. А я уж поостерегусь. (Подталкивает мать.)
С т а р а я Ф ы о н г (медлит). Нет, дочка. Еще отец меня учил, чтоб я не высовывалась попусту, не заглядывала на улицу.
Доносятся крики: «Братья, выходите, посмотрите на пленных тэев!»
Тоже нашли на кого любоваться. Ты мне, дочка, лучше скажи, не видала ли ты где нашего Шанга?
Т х о м. Нет, не видала.
С т а р а я Ф ы о н г. Хорошо, что хоть вы пришли, у меня на душе чуть полегче стало, да с вами не так теперь и страшно. А то я думала, что и жива не останусь!
Издалека доносятся крики: «Тэев поймали! Тэев в плен взяли!»
А отца с Шангом вы там нигде не встречали?
Т х о м. Мама, ты еще спрашиваешь. Ну, где же они оба могут быть? В толпе, конечно, идут, на тэев смотрят. Вся душа за них изболелась.
С т а р а я Ф ы о н г. Девочка ты моя, дочка… (Голос ее становится ласковым, оглядывает дочь с головы до ног.) Что это ты такая растрепанная? (Поворачивается к зятю.) И ты, Нгаук, какой-то странный…
Н г а у к (насмешливо). От бунтовщиков бежали!
С т а р а я Ф ы о н г (придвигаясь к Нгауку и переходя на таинственный шепот). Что это значит, сынок?
Н г а у к (с сухим смешком). Как? Будто вы не понимаете, мама. На днях тэи вернутся, головы с плеч полетят, всех бунтовщиков перестреляют. Как говорится, весь огород от сорных трав прополют. Вот так-то.
С т а р а я Ф ы о н г. Неужели! А с моим сыном, с Шангом-то, что будет?
Н г а у к. Аа-а! (Беззвучно смеется.) С ним дело ясное…
С т а р а я Ф ы о н г (с болью). Как же нам быть? (Ворчливо.) Умоляла их, просила. Куда там! Слушать не захотели, что сын, что отец. А теперь как быть? Горюшко мне, горе! И муж, и сын — оба сразу! Нгаук, сынок, может, ты нашей беде поможешь, а? Скажи мне по совести, успокой старуху.
Н г а у к (с напускной важностью). Это дело такое… Но вообще-то откуда мне знать? Ведь того, кто до волоска тех самых тэев дотронется, ждет смерть! А вы подумайте только! Берут их в плен, ведут по улицам на позорище, хотят расстрелять! Это дело такое…
С т а р а я Ф ы о н г. Как же быть?
Н г а у к. Ну, так… Да откуда мне знать? Но тем, кто идет в толпе, за пленными тэями, им наверняка несдобровать.
С т а р а я Ф ы о н г. А говорили люди, что одолеем их… Может, и впрямь одолеем?
Н г а у к. Как сказать! Кое-кто думает, что уже одолели. Вроде бы все верно. Загнали тэев в ущелье. Взяли нескольких в плен. Теперь водят по улицам, показывают. А на самом деле кто кого одолел? На самом деле чем больше мы будем их так одолевать, тем потом кара будет страшнее.
С т а р а я Ф ы о н г. Говорили еще, что придут японцы, а французы укатят восвояси.
Н г а у к. От кого это вы слыхали, мама? Вы поосторожнее: скажете где-нибудь ненароком да тут же и раскаетесь. Вы вот говорите, что французы уберутся отсюда. Беда в том, что никуда они не денутся, а вернутся да и селение с землей сровняют, как в Биньза. Сейчас веселитесь — пожалуйста. Только знайте: возвратятся тэи с войском, начнут мстить — тогда не жалуйтесь!
С т а р а я Ф ы о н г. А у нас все говорили, что японцы по французам ударят, тогда французам одно останется — восвояси улепетывать.
Н г а у к. Нет. Восвояси они не собираются, вместе с японцами на нас насядут.
С т а р а я Ф ы о н г. Почему же говорят, что японцы за нас? Если же и японцы нагрянут, да тэи вернутся, косить всех подряд начнут, тут уж не выжить, не уцелеть. Одна погибель нам остается, от смерти никуда не уйдешь. Ничего здесь, видно, не придумаешь (со слезами в голосе). И я, я тоже помру. Смилуйся, небо! За какие же это грехи?
Н г а у к. Если бы господин начальник округа был жив…
С т а р а я Ф ы о н г. Что с ним случилось, с господином начальником-то?
Н г а у к. Как что? Расстреляли. И господина заместителя — тоже.
С т а р а я Ф ы о н г. Неужели всех расстреляли? И нам смерти не миновать! Когда же это?
Н г а у к. Вы, мама, оказывается, ничегошеньки не знаете. Их судили народным судом — так это называется, ни больше, ни меньше! Все как полагается. И судья был, и присяжные заседатели — словом, как у тэев заведено. Но дело в том, что судьей был некий господин из рабочих, присяжным заседателем — какой-то отставной солдат. В законах они ни уха ни рыла не понимают. Суд заседал — смешно сказать! — прямо посреди рынка. Ударили в колотушку, созвали народ. Привели господина начальника округа и господина заместителя. Потом, видите ли, стали у народа мнение спрашивать. А народ, ясное дело, господ чиновников всегда недолюбливал. Нашлись такие людишки, которые даже требовали чиновных господ облить керосином да поджечь. Говорили, мол, что они тэям сапоги лизали, что предатели они и против революции. Еще, мол, им повезло, что просто расстреляли. Ничего себе, хорош суд!
