Мохан Ракеш – Избранные произведения драматургов Азии (страница 97)

Н г а у к. Отец, а бой уже кончился?

С т а р ы й  Ф ы о н г. Конечно, раз люди на демонстрацию вышли.

Н г а у к. Ну как, отец, наши всех тэев перебили? Откуда они в наши края повалили вдруг?

С т а р ы й  Ф ы о н г. Выходит, что ты, Нгаук, совсем ничего не знаешь. Японцы ударили по французам, французские солдаты бежали сюда к нам. Мы же подняли восстание, уничтожили их, захватили оружие — словом, мы делаем революцию. А ты ни о чем и не слыхал?

Н г а у к. Каким же оружием наши с французами дрались?

С т а р ы й  Ф ы о н г. Каким оружием? Кто дубиной, кто ножом, а кое у кого охотничьи ружья нашлись. А были такие, кто одними кулаками воевал.

Н г а у к. И что, победили?

С т а р ы й  Ф ы о н г. Куда уж нам там против них? Да только вот одиннадцать тэев все же сбросили в ущелье. А краснопоясные солдаты-вьетнамцы с пулеметами перешли на нашу сторону. Куда уж нам…

Н г а у к. Вот здорово! Это же победа! А где теперь наши храбрецы? Славно они дрались, а?

С т а р ы й  Ф ы о н г. Еще спрашиваешь где? На демонстрации, конечно, с народом. Поют «Мы, люди Вьетнама», да так, что все кругом трясется, народ тоже с нами поет, кто знает слова, кто нет, но веселье идет вовсю. Не пойму тебя: сам дома отсиживаешься, а все выпытываешь, что да где.

Н г а у к. Эх, жаль…

С т а р ы й  Ф ы о н г. Ты не печалься. Еще столько будет демонстраций, что ног не хватит на все ходить. (Увлеченно.) Народу тьма, будто муравьев, все смеются, лица у людей прямо расцветают. Седые старики ковыляют, малые ребятишки бегут, ножонками топают. Матери с грудными младенцами и те не усидели на месте. Женщины, мужчины — все вышли. Глаза у людей горят, что твои лампы. Буйволов гонят, коров. Дубинки несут, серпы, косы, сохи, бороны. А вы ничегошеньки не знаете! Люди всю работу в поле забросили, на демонстрацию пошли. Радость, большая радость! А тэи не успокоились, они жаждут вернуться, всех поубивать хотят, дома сжечь как в Моняе или Биньза. Только мы их не пустим в наши края, мы соберем все силы, объединимся, мы теперь знаем, что даже одними кулаками да охотничьими ружьями и то можно их прогнать. Мы теперь сами себе власть. Это же счастье; кто этого счастья не понимает, тот никчемный человек. Тому уж в жизни ничего больше не остается. Демонстрация скоро мимо пройдет. Вы идете? Ступайте, а то люди вас засмеют.

С т а р а я  Ф ы о н г. Да совестно как-то идти.

С т а р ы й  Ф ы о н г. На демонстрацию идти совестно, а под чужеземной властью жить не совестно. Ну и странно же ты эту самую совесть понимаешь!

С т а р а я  Ф ы о н г. Не брани меня, отец, будет тебе. Я сидела тут, из-за тебя с ума сходила, волновалась, а явился — только ругань да брань. Помолчи-ка. Да они уже далеко ушли, теперь и идти незачем.

С т а р ы й  Ф ы о н г. Так догони. За чем дело стало? И прихвати с собой Тхом да Нгаука. Тхом, наряжаешься ты, право, будто гулящая бабенка. Всего-то жена какой-то мелкой сошки из окружной управы, а посмотришь — императрица. Погляди-ка вокруг, разве кто-нибудь одевается, как ты? У людей не жизнь, а мука, тело прикрыть нечем, рубахи нет, рису не хватает, есть нечего, люди пожелтели, иссохли. Ходить в отрепьях сейчас не стыдно.

Н г а у к. Какие у вас старомодные взгляды, отец.

С т а р ы й  Ф ы о н г. Нисколько не старомодные. Если родину захватили чужеземцы, тут не до щегольства, на себя надевать золото в такое время — позор. Чем шикарней наряд, тем больше к тебе презренья. У нас дом скромный, надо во всем скромность соблюдать.

С т а р а я  Ф ы о н г. Оставь ее, отец. Пусть как хочет, так и одевается. Скажи лучше, где наш мальчишка, где Шанг?

С т а р ы й  Ф ы о н г. Сказал же, сейчас придет. Если бы с ним что-нибудь скверное случилось, разве я бы так радовался?

Н г а у к (придвигая топчан). Вы небось устали, отец, присядьте, отдохните немного.

С т а р ы й  Ф ы о н г (снимает винтовку, ставит ее рядом, садится на топчан). И в самом деле устал чуть-чуть, а бить проклятых тэев — одно удовольствие. Отнял у врагов этот пистолет, цена ему — десяток тысяч серебром. Почтенный Тхэт себе такой же добыл.

С т а р а я  Ф ы о н г. А почтенному Тхэту ведь тоже шестьдесят, никак не меньше.

С т а р ы й  Ф ы о н г. Ты уж скажешь, шестьдесят. Это нам с тобой по шестьдесят, ему все семьдесят.

С т а р а я  Ф ы о н г. Семьдесят?

С т а р ы й  Ф ы о н г. А в бою он держался получше, чем иные восемнадцатилетние. Да, молодежи было там очень много. Ты, мать, думаешь, что наш Шанг совсем мальчишка. А посмотрела бы ты на него в бою: счастье, что у нас такой сын. Были там и парнишки по двенадцать-тринадцать лет, выслеживали врага — в разведку ходили. И еще дядюшка Кыу отличился.

С т а р а я  Ф ы о н г. Дядюшка Кыу придурковат малость, он, ясное дело, смерти не боится.

С т а р ы й  Ф ы о н г. Много ты знаешь, старая. Дядюшка Кыу так ловко заманивал тэев в ловушки — смотреть было одно удовольствие. А ты какой-то вздор плетешь. Он ведь нигде не учился, только и знал, что крестьянскую работу. Но распространять листовки, например, мастер. Ты думаешь, кто у нас в округе листовки разбрасывал — все он!

С т а р а я  Ф ы о н г. Боже! Кто бы мог подумать! Все говорили про него, что он слабоумный, за целый день и словечка не вымолвит. А он, оказывается, вон какой!

С т а р ы й  Ф ы о н г. Если не смекалка дядюшки Кыу, неизвестно, как бы у нас дело повернулось. Ну, ладно, все говорим, говорим. Собралась идти — так иди. Чего мешкаешь?

С т а р а я  Ф ы о н г. Хорошо, иду, иду. А демонстрация-то далеко уже. Да и ночь скоро. Люди небось по домам уже разошлись.

С т а р ы й  Ф ы о н г. Люди? Это товарищи наши, друзья, а ты — «люди». Откуда ты знаешь, что разошлись? Не хочешь идти — не ходи, нечего разные причины выдумывать.

С т а р а я  Ф ы о н г. Право, не знаю. Пойду, пожалуй. Шанг вернется, вели ему подождать меня. Слышишь, отец?

С т а р ы й  Ф ы о н г. И я с тобой. Что мне дома сидеть. Да-а, темновато. Сегодня вечером демонстрация с факелами пойдет. Выйдем тогда.

В с е. Ладно.

Т х о м (зажигает лампу и ставит посреди дома). Ты ел, отец?

С т а р ы й  Ф ы о н г. В общем-то, уже должен был бы проголодаться. В полдень шел бой, и я успел только комок риса сунуть в рот, а есть все равно что-то не хочется. (Воодушевляясь.) Сколько лет мы ждали этого дня! Ненависть так и клокочет, как только вспомнишь, что они с нами делали, за горло хватали, будто рабов гоняли, словно буйволов, словно собак, избивали, поиздевались над нами всласть.

С т а р а я  Ф ы о н г. А вдруг тэи опять вернутся?

С т а р ы й  Ф ы о н г. Если вернутся, бить их будем нещадно. Ты зря не изводи себя, не печалься. Надо будет, все как один умрем.

С т а р а я  Ф ы о н г. Я слыхала, что в Моняе тэи с винтовками ворвались в селенье, дома сожгли, людей вывели на рыночную площадь и постреляли. (Дрожит.) Боюсь я, как бы у нас не случилось такой беды.

С т а р ы й  Ф ы о н г. Драться будем, отобьемся от них. Кто сказал, что нам не отбиться? А дрожать станем перед ними — только гибель свою приблизим. Они сильны и мы должны быть сильными. Тут уж — кто кого — не на жизнь, а на смерть. Да ты раньше времени-то не умирай.

С т а р а я  Ф ы о н г. А наш Шанг все не возвращается. Что с ним, отец?

Старый Фыонг не отвечает, с укором смотрит на жену, вынимает из кобуры пистолет, собирается нажать на курок.

(Кричит.) Полно тебе, старый! Горе ты мое!

Старый Фыонг качает головой, сжимает губы. Слышно, как в хлеву хрюкают свиньи, дерутся петухи. В черной рамке дверного проема виднеются две горные вершины, блестят звезды; появляется чей-то силуэт, за спиной — винтовка.

В с е (кроме старого Фыонга, громко). Кто это?

Старый Фыонг поднимается, старушка, Тхом и Нгаук прячутся за его спиной.

Т е н ь (смеется). Да это я!

С т а р а я  Ф ы о н г. Небо! Это ты, Шанг, сынок?

Т е  ж е  и  Ш а н г.

Ш а н г. Отец, ты давно вернулся? А где мама? Мама, ты что? Испугалась?

С т а р а я  Ф ы о н г (боязливо поглядывает на мужа, вдруг вскрикивает). А что у тебя на лице, сынок? (Бросается к Шангу.) Что с тобой?

Ш а н г. Так… ничего. (Заметив Тхом и Нгаука, шагнувших ему навстречу.) А вы здесь отсиживаетесь? Не стыдно?

С т а р а я  Ф ы о н г. Почему стыдно, сынок? Тхом с мужем только недавно пришли нас проведать.

Ш а н г. Нашли время по гостям расхаживать. Бездельем мучаетесь.

Т х о м. Но скажи, что, что нам делать?

Н г а у к. Шанг, дай мне какое-нибудь дело, поручи что-нибудь.

Ш а н г. Опять небось хитришь?

Н г а у к. Откуда это ты взял?

Т х о м. Не придирайся к человеку, Шанг.

Ш а н г. Дать тебе какое-нибудь дело? А разве мне кто-нибудь давал дело? Я разве выпрашивал себе чего-то? Тэи свирепствуют сейчас в Моняе. Во всем Бакшонском округе никто не может ни есть, ни спать спокойно, народ бежит целыми деревнями. Высунь свой нос и посмотри, что в соседних деревнях творится. Сколько деревень пылает! И у нас появились беженцы, люди спасаются, бегут, ведут за собой коров, гонят свиней. Ты что, не знаешь об этом? Если бы мы дожидались, пока нагрянут французы, то были бы уже трупами. Но мы все поднялись, укрылись в недоступных местах и отбивались от врага уже со вчерашнего дня. Сначала было нас несколько человек, потом к нам повалил народ. Первое время шли только из нашей округи, а потом потянулись люди и из других мест. Посмотрел бы ты, отец: из джунглей выходят, с гор спускаются, старики и то с радостью идут, женщины, девушки рукава засучили, с палками, ножами, луками двинулись на врага. Иные целыми семьями идут — отец, мать, ребятишки, большие и малые. Один человек из Фэкхао принес рис для всех, кто решил биться с тэями. Вот как. А в нашем доме что? От нечего делать по гостям разгуливаем, да еще бормочем, нет ли, мол, какого для нас дела. И не стыдно? Или, может, дожидаемся, когда господин начальник округа оживет и какое-нибудь дельце поручит? Дела, видите ли, он хочет…