Сейчас такие чайные почти перевелись, а еще несколько десятков лет назад в каждом городе непременно была хоть одна. Здесь можно было выпить чаю, перекусить, купить сладостей. Устав за день, сюда приходили отдохнуть и утолить жажду чашкой крепкого чая дрессировщики птиц, которые ублажали посетителей пением своих питомцев; здесь судачили, болтали, сводничали. Стоило начаться потасовке, что случалось довольно часто, как тотчас находился третейский судья и улаживал спор; кончив дело миром, пили чай, ели лапшу с тушеным мясом и расходились добрыми друзьями. Словом, чайная в те времена была излюбленным местом многих, там собирались по делу и без дела, проводили свой досуг.
Придешь, бывало, и чего только не услышишь! И про то, как огромный паук, приняв диковинный облик, был убит молнией; и про то, что необходимо поставить вдоль берега моря заграждения на случай вторжения иноземных войск. Толковали здесь о новых амплуа артистов Пекинской оперы, о новых способах приготовления опиума. И посмотреть было на что, когда кто-нибудь из посетителей приносил показать редкую драгоценность. Так что чайные и в самом деле играли великую роль, даже с точки зрения познавательной. Сейчас вы как раз видите такую.
У самого входа — стойка и плита. Потолок в чайной высокий, места много — столы, стулья, скамейки, табуретки. Все без труда умещаются. Из окна виден двор, во дворе навес, там тоже устраиваются посетители. Во внутреннем помещении и летней пристройке висят клетки с птицами. Куда ни посмотришь — везде надписи: «болтать о государственных делах воспрещается!»
В данный момент два посетителя, прикрыв глаза, тихонько поют, покачивая в такт головами. Еще несколько слушают пение сверчков, посаженных в банку. С у н ь Э н ь ц з ы и У С я н ц з ы в своих длинных серых халатах сыщиков вполголоса беседуют.
Сегодня дело чуть было не дошло до потасовки, будто бы из-за голубя. Уж тогда наверняка было бы пущено в ход оружие, ибо ссора вспыхнула между гвардейцами императора и солдатами арсенала, а и те и другие — любители подраться. Хорошо, что все кончилось миром — кто-то из посетителей предотвратил драку, и сейчас недавние враги, все еще возбужденные, бросая друг на друга злобные взгляды, входят в чайную и направляются прямо во двор.
М а У е в дальнем углу пьет чай.
В а н Л и ф а стоит у стойки.
Шлепая сандалиями, входит Т а н Т е ц з у й в длинном грязном халате.
В а н. Погулял бы лучше, Тан Тецзуй!
Т а н (мрачно улыбаясь). Осчастливь Тан Тецзуя, хозяин! Пожертвуй чашечку чая, а я тебе погадаю: могу по лицу, могу по руке! И денег не возьму! (Решительно берет руку Вана.) Сейчас усюй — двадцать четвертый год Гуансюя[2]. Сколько вам лет, уважаемый…
В а н (отнимает руку). Ну-ну! Ладно! Чаем я тебя и так угощу, а гаданье свое оставь при себе. Оба мы — горемыки, что толку гадать? (Выходит из-за стойки, приглашает Тана сесть.) Если не бросишь курить опиум, бедовать тебе всю жизнь! Это мое предсказание, оно вернее твоего.
Входят С у н Э р ъ е и Ч а н С ы е. Ван Лифа их приветствует. У обоих в руках клетки с птицами. Они вешают клетки на стену и ищут свободное место. У Сун Эръе озабоченный вид. У Чан Сые — беззаботный. К ним быстро подходит Л и С а н ь, берет чай, который они принесли, заваривает. Сун и Чан занимают столик.
С у н. Прошу вас! Пейте!
Ч а н. Прошу вас, угощайтесь! (Смотрит во двор.)
С у н. Видно, опять что-то случилось?
Ч а н. Возможно. Хорошо еще, что до драки не дошло. Раз уж такая охота подраться, нашли бы другое место. К чему заводить ссоры в чайной?
Появляется Э р Д э ц з ы, один из драчунов, подходит к Чан Сые.
Д э. Ты чем-то недоволен?
Ч а н (вежливо, но без робости). Вы меня спрашиваете? Я сижу и пью чай, за свои кровные. А что, кому-нибудь это мешает?
С у н (оглядывая Эр Дэцзы). Я вижу вы не из простых. Присаживайтесь, выпьем чаю, мы ведь тоже не лыком шиты.
Д э. Что тебе от меня нужно?
Ч а н. Силу свою хочешь показать? Так показал бы ее лучше на иностранцах! Там есть где разгуляться! Они вон императорский дворец сожгли! Но с ними вы что-то не воюете, хоть и на казенных харчах живете!
Д э. Ладно! Об иностранцах потом, а пока надо бы тебя хорошенько проучить. (Собирается пустить в ход кулаки.)
Посетители, поглощенные своими делами, ничего не замечают. Один Ван Лифа, почуяв неладное, быстро подходит к ним.
В а н. Ну что вы, братцы! Все мы приятели, с одной улицы, неужели нельзя договориться по-хорошему? Дэ, дружище, шел бы ты во двор!
Дэ, не слушая его, смахивает со стола чашку, которая разлетается вдребезги, пытается схватить Чан Сые за горло.
Ч а н (вскакивает). Ты чего?
Д э. Чего? Не удалось схватиться с иноземцами, но ты-то от меня не уйдешь!
М а. Эр Дэцзы! Опять ты за свое?
Д э (озирается и замечает Ма Уе). Ха, Ма Уе, ты здесь? А я тебя и не приметил. (Подходит, здоровается.)
М а. Все можно уладить добром. Зачем же сразу кулаки в ход пускать?
Д э. А ты, пожалуй, прав! Пойду-ка я во двор. Ли Сань! (Указывая на разбитую чашку.) Запиши на мой счет!
Ч а н (подходит к Ма). Вы человек умный, рассудите нас по справедливости.
М а (встает). У меня свои дела! Пока! (Уходит.)
Ч а н (обращаясь к Ван Лифа). Тьфу, чудак какой-то!
В а н. Ты, видно, его не знаешь. Иначе не связывался бы.
Ч а н. Не везет мне сегодня.
В а н (тихо). Зачем ты тут про иностранцев говорил? Он же кормится за их счет, исповедует их религию, говорит на их языке. Чуть что — сразу начальнику уезда жалуется. Даже чиновники предпочитают с ним не связываться.
Ч а н (возвращается на свое место). Хм, терпеть не могу этих иностранных прихлебателей!
В а н (кивает головой в сторону Сунь Эньцзы и У Сянцзы, тихо). Ты поосторожнее! (Громко.) Ли Сань, еще чашку чая! (Подбирает осколки.)
С у н. Сколько за разбитую чашку? Я плачу! Человек воспитанный не станет вести себя как торговка.
В а н. Подожди! Потом рассчитаемся. (Отходит.)
Появляется сводник Л ю М а ц з ы, он ведет К а н Л ю. Лю Мацзы здоровается с Сун Эръе и Чан Сые.
Л ю. Рано вы сегодня! (Достает трубку, набивает табаком.) Попробуйте-ка! Табачок свеженький, настоящий английский! Чистый, ароматный!
Ч а н. Надо же! Табак и тот иностранный! Сколько же наших денежек уплывает за границу!
Л ю. Ничего! В Китае денег куры не клюют! Ну, вы отдыхайте! А у меня тут дельце есть.
Ли Сань приносит чашку чая.
Л ю. Ну как? За десять лянов серебра согласен? Только давай прямо, без канители! У меня нет времени тебя обхаживать.
К а н. Господин Лю! За пятнадцатилетнюю девушку всего десять лянов?
Л ю. Отдавай тогда ее в веселый дом! Может, там прибавят лян-другой. Только на это ты ведь сам не пойдешь!
К а н. Так она ж мне родная дочь! Разве могу я…
Л ю. Дочь-то дочь, но что делать, если кормить нечем! Кого тут винить?
К а н. Кого винить? Это правда, нам, деревенским, хоть в петлю лезь! Но продать дочь, чтобы хоть раз накормить семью, какой же для этого надо быть скотиной!
Л ю. Ваши деревенские дела меня мало интересуют. А я ради тебя стараюсь, тебе помочь хочу. Да и дочь твоя будет сыта, одета. Разве этого мало?
К а н. А кому она достанется?
Л ю. Ты запрыгаешь от радости, когда узнаешь! Чиновнику из императорского дворца!
К а н. Зачем ему деревенская девчонка!
Л ю. А ей что от этого хуже будет?
К а н. Кому же все-таки вы ее отдадите?
Л ю. Пан Тайцзяню! Слыхал о таком? Самой императрице прислуживает. А до чего богат! Уксус и тот в посуде из агата держит!
К а н. Господин Лю, как же я в глаза дочери смотреть буду? Совесть замучает, что отдал дочь в жены такому жестокому человеку.
Л ю. Раз продаешь, все равно совесть замучает. Неважно кому. Главное, что дочь будет как сыр в масле кататься, в шелках ходить. Разве это не счастье? Ну ладно, говори прямо, согласен?
К а н. Да где ж это видано? Чтобы такой богач и за десять лянов?
Л ю. Да во всей вашей деревне десяти лянов днем с огнем не сыщешь! Ты что, не знаешь, что в деревнях ребят на пять фунтов муки меняют?
К а н. Охо-хо! Пойду-ка поговорю с дочкой!
