Мо Янь – Смерть пахнет сандалом (страница 78)

Чтобы спасти отца из тюрьмы, Сунь Мэйнян, рискуя жизнью, проберется в чертог, даже если ей придется все яйца перебить о жесткий камень. Зато оставлю по себе славу героини на всю Поднебесную.

Приняв решение, я стала выжидать наиболее подходящий момент. Гонг Семерочки Хоу звучал все громче, арии маоцян преисполнялись все большей скорби. Мяукать нищие научились прилежно, орали старательно, один за другим нарочно корчили солдатам чудные рожи. Приблизившись ко мне, они словно пароль какой получили, неожиданно вытащив из-за пазухи кошачьи шкуры, с головой и хвостом, большие и маленькие, большие накинули себе на плечи, а маленькие напялили на голову. Эту внезапную перемену солдаты созерцали, разинув рот. Когда еще я проложу себе дорогу в палаты, если не сейчас? Я бочком проскользнула в промежуток между немецкими солдатами и китайскими гвардейцами и устремилась прямо к главным воротам управы. На миг застывшие от удивления солдаты пришли в себя и устремили мне в грудь штыки. Я набралась решимости. Помру – так помру. Только я собралась броситься на острия штыков, как из процессии метнулись двое дюжих нищих, один схватил меня за руку и потащил назад. Я еще вырывалась, желая броситься на штыки, но сил у меня для этого уже не было. Умереть я не боялась, но где-то в глубине души умирать не хотела. Если не увижусь с Цянь Дином, то не видать мне покоя после смерти. На самом деле выглядела я, как осленок, вознамерившийся спуститься по лестнице. Нищие, галдя кто во что горазд, окружили меня, и не успела я ахнуть, как очутилась в плетеном кресле на бамбуковых шестах. Пока я барахталась, пытаясь спрыгнуть, четверо нищих с криком взвалили шесты себе на плечи. Я взмыла вверх, покачиваясь вместе с креслом над их головами, душа вдруг заныла, а из глаз хлынули нескончаемые слезы. Нищие еще пуще развеселились от того. Снова вовсю загремел гонг их вожака Семерочки Хоу, который еще громче запел:

– Улица под ногами ходуном идет, ну а с юга к нам прилетает пес, взял и псом по кирпичу как зашвырнет, а кирпич хвать и руку прокусил насквозь… Мяу-мяу…

Сидя в плетеном кресле, я не по своей воле двигалась вместе с нищими на восток, и ворота управы остались позади. Процессия свернула с главной улицы, прошла пару десятков шагов, и моим глазам предстал Храм Матушки-Чадоподательницы с заросшей щетинником крышей. Нищие вдруг прекратили пение и крики. Они пошли быстрее и мелкими шажками. Я уже поняла, что сегодняшнее шествие они затеяли не для того, чтобы получить еды, а ради меня. Если бы не они, то, возможно, мою грудь уже пронзили бы немецкие штыки.

Кресло уверенно опустилось на разбитые каменные ступеньки перед храмом. Тут же подошли двое нищих и, взяв меня за руки, потащили в темень святилища. Оттуда донесся чей-то голос:

– Доставили?

– Доставили, Восьмой господин! – хором ответили державшие меня нищие.

Я увидела Чжу Восьмого, который сидел на драной циновке, откинувшись спиной на статую Матушки-Чадоподательницы и играя чем-то отливающим зеленым светом.

– Свечу! – приказал он.

Тут же появился маленький нищий с бумагой для розжига. Коротышка зажег спрятанный за статуей Матушки-Чадоподательницы огарок свечи белого воска, и храм сразу ярко осветился. Стало ясно видно даже помет летучих мышей на лике Матушки. Чжу Восьмой ткнул пальцем в циновку:

– Присаживайтесь.

Что оставалось делать? Я плюхнулась на циновку. Было ощущение, что ног нет. Ах, бедные ножки мои, с тех пор, как отца схватили и посадили в кутузку, вы мотались туда-сюда, все подошвы стерлись… Милая левая ножка, милая правая ножка, ох, как тяжело пришлось вам!

Чжу Восьмой смотрел на меня проницательным взглядом, словно ждал, когда я раскрою рот и заговорю. То, что светилось зеленым в его руках, изрядно потускнело. При ярком свете свечи я наконец разглядела: это был сверток из марли, а внутри него – несколько сотен светлячков. Я недоумевала про себя, не понимая, зачем этому господину играться с насекомыми. Когда я уселась, нищие тоже раздобыли себе циновки и сели, а некоторые и вовсе улеглись. Но сидели и лежали они молча, даже необычайно бойкая обезьянка Семерочки Хоу тихо пристроилась перед ним. Лапы и голова у нее, как всегда, беспрестанно двигались, но потихоньку. Чжу Восьмой смотрел на меня, все нищие тоже, разглядывала меня даже мохнатая обезьянка. Я отвесила Чжу Восьмому поклон:

– Милосерднейший и благодетельный батюшка Чжу Восьмой! Еще до слов полились у меня из глаз слезы. Маленькая барышня столкнулась с большими трудностями…

Спаси моего отца, Восьмой господин. Его превосходительство Юань, немец Клодт да уездный глава Цянь Дин

втроем сговорились, тигры и волки, о жестоком наказании для моего отца,

проводить казнь будет мой свекор Чжао Цзя и мой муж Чжао Сяоцзя. Они не хотят отцу легкой смерти, хотят, чтобы он полуживым-полумертвым помучался пять дней после казни, до тех пор, пока не откроется движение по железной дороге между Циндао и Гаоми… Прошу Восьмого господина вызволить моего отца, иначе его убьют. Удар меча – и с ним будет покончено, нельзя потакать козням заморских дьяволов, господин мой Чжу Восьмой…

– Скажу одно, Мэйнян: не переживай, лучше поешь пирожков с бараниной, —

пропел Чжу Восьмой, а потом сказал:

– Эти пирожки не подаяние, я посылал мальца к Цзя Четвертому купить их специально для тебя.

Из-за статуи Матушки выбежал маленький нищий с маслянистым бумажным пакетом и положил его передо мной. Чжу Восьмой потрогал его:

– Без еды какая сила, раз не поешь, оголодаешь страшно. Ешь, пока горячие.

– Восьмой господин, огонь уже брови обжигает, зачем мне пирожки?

– Ты, Сунь Мэйнян, не спеши, заброшенная нива зерна не даст, заполошное сердце до беды доведет. Пришла вода – насыпай заслон, напал враг – давай отпор. Сперва съешь пару пирожков, подкрепись, а потом расскажешь, что и как.

Чжу Восьмой протянул правую руку, на которой было на один палец больше, чем нужно, покачал ею у меня перед глазами. Вдруг в руке появился блестящий ножичек. Ловко орудуя острием, Чжу Восьмой легко вскрыл упаковку, и передо мной появились четыре пышущих жаром больших пирожка. Слойка от Сун Сихэ, лепешка от Ду Куня, моя же собственная вареная собачатина да булочки из кислого теста от ЦзяЧетвертого – это четыре знаменитых кушанья уезда Гаоми. В Гаоми лавок, торгующих собачьим мясом, немало, почему же знаменитым блюдом стала именно собачатина, которую варят в моей семье? А у нашей собачатины исключительный вкус. Почему у нее исключительный вкус? Потому что, готовя собачатину, мы всегда незаметно добавляем к собачьему мясу свинину, а когда собачья нога и свиная нога доходят вместе с бадьяном, имбирем, корой пробкового дерева и сычуаньским перцем, я еще потихоньку вливаю в котел чашу желтого вина. Вот и весь секрет. Господин Чжу Восьмой, если вы сумеете спасти моего отца, то я каждый день буду посылать вам собачью ногу и кувшин вина. Только гляньте на эти четыре пирожка: три внизу, один сверху, чем вам не молитвенный подсвечник? Вот уж действительно заслуженная слава:

пирожки Цзя Четвертого белые, теплые и мягкие, складки у них напоминают очертаниями цветки сливы, а между ними виднеются алые пятнышки. Это золотистый финик, красивый и животворящий.

Чжу Восьмой подал ножик мне, чтобы я поела, а может быть, чтобы я не обожгла о пирожок руки. Или он, возможно, опасался, что руки у меня нечистые. Отмахнувшись от ножика, я прямо рукой схватила пирожок. Тот грел пальцы, в ноздри сразу полез запах теста.

Укусив первый раз, я проглотила золотистый финик, и горло наполнил сладкий, как мед, вкус, а когда плод опустился в желудок, то пробудил в нем зверский аппетит. При первом укусе разошлась складка теста и показалась красная начинка из баранины с морковью. Баранина свежая, морковка сладкая, лук, имбирь – все это отражается на вкусе. Чтобы люди отказывались от пирожков Цзя Четвертого, все должно перевернуться вверх дном на белом свете.

Хоть я и не из высшего общества, но, считай, женщина из приличной семьи. Перед столькими нищими я не могла показать себя жадной до еды. Я должна была щипать пирожок маленькими кусочками, но рот меня не слушался. Он сразу откусил большую часть пирожка Цзя Четвертого, кусман размером больше моего кулака. Я знаю, что женщина, когда ест, должна тщательно пережевывать все и медленно глотать. Но из горла у меня высовывалась жадная ручка, которая хватала только что откушенный кусок и мгновенно утаскивала его за собой вниз. Вкуса пирожка я и не успевала ощутить, а его и след уже простыл. Даже сомнение появилось, попал ли этот пирожок вообще ко мне в живот. Говорят, нищие обладают таким колдовством, что могут устроить взбучку подлому псу за стеной да управлять мыслями других людей. Вроде бы пирожок попал мне в рот и опустился в живот, а может быть на самом деле ко мне в живот он не попадал. Возможно, он оказался в животе Чжу Восьмого. Если пирожок и попал ко мне в живот, то почему внутри такая пустота, и есть хочется еще больше, чем до того, как я к этим пирожкам прикоснулась? Руки не повиновались мне, сами по себе схватили второй пирожок, который я в три приема слопала. Проглотив два пирожка, я, наконец, почувствовала, что в животе что-то обосновалось. Торопливо заглотнула я и третий пирожок, и в животе появилась некоторая тяжесть. Я понимала, что наелась, но руки сами уже добрались до последнего пирожка. В моих маленьких ручках он выглядел большим, как увесистая, отвратительная голова. При мысли о том, что три таких больших, увесистых, отвратительных пирожка уже упокоились у меня в животе, я звонко и позорно рыгнула. И хотя живот был полон, рот еще не насытился. Но как-никак, три больших пирожка уже оказались у меня в животе, потому ела я медленно, и все не сводила глаз с того, что передо мной. Я чувствовала на себе проницательный взгляд Чжу Восьмого, а у того за спиной сверкало еще несколько десятков глаз-звездочек. Все нищие смотрели на меня, и я понимала, что в их глазах я из небожительницы превратилась в обычную, жадную до еды бабу. Эх, все говорят, мол, человеческая жизнь – это вдох полной грудью, а не лучше ли сказать, что жизнь – это полный рот еды. Живот набил – лицо сохранил; живот пустой – ни стыда ни совести.