Мо Янь – Смерть пахнет сандалом (страница 79)

Обождав, пока я проглочу последний кусок пирожка, Чжу Восьмой хихикнул:

– Ну что, наелась?

Я смущенно кивнула.

– А раз наелась, послушай, что я тебе скажу, – тихо начал Чжу Восьмой, поигрывая ножичком и светлячками. У него глаза загорелись зеленым светом. – Для меня твой отец – герой. Ты, может, и не помнишь, маленькая тогда была, а мы с ним давно дружили. Он научил меня двадцати четырем ариям из «кошачьей оперы», а моих детей – всяким уличным представлениям, чтобы было чем зарабатывать нам себе на жизнь. Даже идею об этих процессиях четырнадцатого числа восьмого месяца мне подсунул твой отец. За одно то, что его душа полна маоцян, я хочу вызволить его из тюрьмы. У меня есть превосходный план: подкупить начальника тюрьмы уездной управы господина Су Ланьтуна, тюремщика-ублюдка со шрамом на глазу, чтобы он осуществил у себя в тюрьме одну подмену, как говорится, украл все балки и заменил на бревна. Я уже и человека, готового отдать свою жизнь, нашел – глянь, вот он. – И Чжу Восьмой указал на нищего, который крепко спал, уткнувшись в угол стены. – Он уже пожил достаточно и по обличью похож на твоего отца. Сам выразил желание умереть вместо него. После его смерти мы с его детьми установим ему памятник, будем каждый день жечь на его могиле благовония.

Я торопливо бросилась на колени, отвесила этому молодцу звучный поклон. Глаза были полны горячих слез. Я дрожащим голосом произнесла:

– Дядюшка, вы – бесстрашный и мужественный человек, жертвуете собой во имя высших идеалов, вы – глубоко нравственный человек, оставите потомкам после себя добрую славу. Вы – герой несгибаемого духа. Если взамен на вашу смерть, отец останется жив, то Мэйнян в душе будет сильно страдать. Если отец сможет выжить, то я непременно скажу ему, чтобы сочинил про вас маоцян, которая будет передаваться из уст в уста…

Мужчина открыл невидящие, как у пьяного кота, глаза, взглянул на меня, повернулся и опять звучно захрапел.

2

К вечеру я проснулась от кошмарного сна. Мне приснилась благовоспитанная черная свинья на помосте у Академии Всеобщей добродетели. За ней стоял мой названый отец Цянь Дин. Посреди помоста расселся рыжий зеленоглазый заморский дьявол с носом с горбинкой и порванным ухом. Это был не кто иной, как Клодт, – тот подлец, который убил мою мачеху, погубил ее детей, спалил дома моих односельчан. У него все руки были в крови моих земляков! Ненавистный враг, при встрече с которым глаза загораются гневом. Так и хочется броситься на него и загрызть до смерти, но я – маленькая беззащитная девочка, ни вершка железа в руках, броситься на него – значит потерять жизнь. Рядом с Клодтом сидел важный чиновник с красным шариком на шапке. У сановника было большое квадратное лицо и обвислые усики. Я сразу догадалась, что это знаменитый генерал-губернатор провинции Шаньдун Юань Шикай. Именно он погубил шестерку благородных мужей, именно он перебил всех ихэтуаней в Шаньдуне, именно он пригласил моего свекра, этого скота старого, на казнь моего отца. Поглаживая кончик бородки, Юань смешливо пропел:

– Сунь Мэйнян, красавица из красавиц, прекрасный цветок, с виду ты вроде бы неприметная, но на самом деле дух в тебе силен. Немудрено, что ты очаровала Цянь Дина, даже у меня при виде тебя в сердце все заныло и зачесалось.

Я втайне обрадовалась и собралась было на коленях просить за отца, но лицо его превосходительства Юаня вдруг переменилось, словно белый иней покрыл зимнюю тыкву. Он махнул рукой назад, и рядом с черной свиньей появились мой свекор с сандаловыми колышками, пропитанными кунжутным маслом, и Сяоцзя с большим молотом из жужуба, вымоченным в соевом масле. Два палача, один высокий, другой маленький, один толстый, другой тощий, инь и ян, безумный и тупой. Юань Шикай уставил взгляд на Цянь Дина и с издевкой спросил:

– Ну как дела, сановник Цянь?

Цянь Дин опустился на колени перед Юань Шикаем и Клодтом и с глубочайшим почтением проговорил:

– Чтобы завтрашняя казнь прошла без сучка и без задоринки, ваш покорный слуга специально велел Чжао Цзя с сыном поупражняться на свинье, жду указаний вашего превосходительства.

Его превосходительство Юань посмотрел на Клодта, тот кивнул. Юань Шикай кивнул тоже. Цянь Дин встал, мелкими шажками подбежал к черной свинье, схватил ее за уши и приказал свекру с Сяоцзя:

– Начинайте.

Свекор засунул в задний проход свинье колышек сандалового дерева, с которого еще капало кунжутное масло, и велел Сяоцзя:

– Давай, сынок.

Сяоцзя встал боком, расставив ноги, поплевал на руки, размахнулся промасленной киянкой, целясь в край сандалового колышка, и нанес безжалостный удар. Колышек вошел сразу аж наполовину. Черная свинья резко вздыбилась, одновременно издав душераздирающий визг. Она метнулась вперед и сбросила Цянь Дина с помоста. Слышно было, как тот звучно шлепнулся, будто упал не на землю, а на большой барабан. Следом донесся его пронзительный вопль:

– Мама дорогая, насмерть разбился.

Хотя Цянь Дином я была недовольна, плотское чувство к нему во мне оставалось. Сердце пронзила острая боль, и несмотря на беременность, я одним прыжком спрыгнула с помоста и помогла встать любимому. Успела заметить лишь, что лицо у него стало золотисто-желтым, а глаза были закрыты, словно жизнь его пришла к концу. Я укусила его за палец, ущипнула точку под носом, и в конце концов из него вырвался долгий вздох, и желтое лицо порозовело. Он схватил меня за руку и с выступившими на глазах слезами проговорил:

– Ах, Мэйнян, о тебе сердце болит больше всего. Я жив или мертв? Я проснулся или сплю? Я человек или злой дух?

– Милый мой Цянь Дин, – ответила я, – как ни говори, что ты умер, ты жив, как ни говори, что ты проснулся, ты спишь, как ни говори, что ты человек, ты скорее похож на злого духа!

В это время на помосте возникла суматоха,

зачастили гонги и барабаны, началось совсем неладное. Черная свинья вертелась с сандаловым колышком в заду, маленьким вихрем кружились преследовавшие ее свекор и Сяоцзя. Генерал-губернатору Юань Шикаю свинья откусила ногу, потекла из обрубка кровь. Командующему немецкими войсками Клодту свинья изгрызла половину зада, и немец лежал на земле, охая и ахая. Вот уж поистине радостное событие, если не считать две большие беды. Внезапно, словно вдарил гром, все изменилось: нога у Юань Шикая оказалась на месте, задница Клодта осталась целехонька, оба они важно восседали в креслах, а на помосте большая черная свинья мгновенно преобразилась в моего отца Сунь Бина, который лежал на земле и подвергался казни. Слышно было лишь постукивание киянки о колышек, который все глубже проникал в плоть, и его глухой, дрожащий вопль…

Я пробудилась. Мое сердце отчаянно билось, вся одежда промокла от холодного пота.

– Выспалась? – с улыбкой спросил Чжу Восьмой.

Я принялась извиняться:

– Так неудобно, Восьмой господин, такой напряженный момент, а я спать завалилась…

– А это и хорошо. В этом мире те, кто способен вершить большие дела, после еды засыпают. – Чжу Восьмой придвинул ко мне еще четыре больших пирожка Цзя Четвертого: – Ешь потихоньку и слушай мой рассказ о том, что произошло сегодня. Твой свекор заточил колышки из сандала, уездный пригнал людей, возвел у Академии Всеобщей добродетели помост под открытым небом, почти как театральную сцену,

перед помостом – навес с циновками, перед навесом сложили очаг с большим котлом, в котором кипит кунжутное масло. Твой свекор, почтенный Чжао Цзя, и твой муж Чжао Сяоцзя, отец и сын, пребывают в хорошем настроении. Колышки проваривают они в котле с маслом, аромат слышен за десять ли. В большом котле жарится хворост из теста, а в малом варится говяжий бульон, отец с сыном закусывают, все губы у них в масле. А завтра в полдень эти сандаловые колышки пронзят твоего отца со спины.

Перед воротами управы по-прежнему полно часовых, все под строжайшей охраной. Нашу любимую неразлучную компанию – Цянь Дина, Юань Шикая и Клодта – нигде не видно. Посланного мной сметливого паренька, который, прикинувшись продавцом овощей, пытался пройти в ворота управы, чтобы разведать, что там и как, немецкий солдат пырнул штыком. Похоже, через главные ворота не пробраться…

Чжу Восьмой еще не договорил, как за воротами храма раздался визг. Все в испуге смотрели, как прискакала обезьяна Семерочки Хоу, а вслед за ней ввалился и он сам. Его лицо переливалось сиянием, словно на него пролилось много лунного света. Он поспешил к Чжу Восьмому и стал докладывать:

– Радостная новость, Восьмой господин, долго я просидел в сточной канаве за управой, но все же дождался новостей от почтенного тюремщика. Он сказал, чтобы мы во второй половине ночи забрались на заднюю стену управы – стражники в это время усталые и сонные – и незаметно произвели подмену, чтобы ввести всех в заблуждение. Обманом заставим императора переплыть море! Я заодно осмотрелся, за задней стеной управы есть старый кривой вяз, по нему можно забраться туда.

– Ну, ты и впрямь мастак, мать твою так ее и растак! – Чжу Восьмой расцвел и возбужденно продолжал: – Сейчас все, кто сумеет заснуть – спите, кому не спится – лежите и крепитесь духом. Пришло время вам, ребятки, постараться как следует. Наше дело – все равно что Клодта в задницу поиметь. Пусть эти ублюдки остаются себе в полном неведении. – И заявил тому самому молодцу, который лежал на циновке, готовясь подменить моего отца: – А ты, Сяо Шаньцзы, поспал уже довольно, вставай, наставник приготовил тебе кувшин доброго вина, а еще есть жареная курица без косточек. Наставник тоже выпьет и закусит за то, чтобы проводить тебя. Если вдруг передумал – мы тут же заменим тебя. Вообще-то дело наше грандиозное, оно позволит тебе прославиться. Я знаю, ты неплохо поешь, ты ведь – ученик самого Сунь Бина. Твой голос – прямо копия голоса Сунь Бина, и выглядишь ты почти как Сунь Бин. Сунь Мэйнян, посмотри внимательно, этот обормот похож на твоего отца или нет?