Мо Янь – Смерть пахнет сандалом (страница 80)

Тот дядька лениво поднялся, широко зевнул, утер с губ слюну, потом встряхнулся и повернул ко мне грубое продолговатое лицо. Обликом он действительно был очень похож на отца. Такой же нос с горбинкой. Правда, губы совсем не такие, у отца толстые, а у этого тонкие. «Вот бы губы ему чуть потолще, – подумала я про себя, – был бы вылитый отец, а если нарядить в одежду отца, то вообще будет идеально, не отличишь. Как говорится, платье небожителей не имеет швов, все шито да крыто».

– Забыл сказать еще одну важную вещь, Восьмой господин, – выдавил из себя Семерочка Хоу. – Почтенный тюремщик особо отметил, что нужно сразу передать вам: Сунь Бин в тюрьме ругается на чем свет стоит, и Клодт настолько разгневался, что рукояткой пистолета выбил ему пару зубов…

Взгляды всех мгновенно обратились на рот Сяо Шаньцзы. За ниточкой губ скрывался полный рот ровных зубов. Нищие едят все подряд, грызут сталь и жуют железо, и у всех крепкие зубы. Не отрывая глаз ото рта Сяо Шаньцзы, Чжу проговорил:

– Ты все слышал, подумай, хочешь – так хочешь, не хочешь – так не хочешь, наставник тебя не заставляет.

Сяо Шаньцзы разинул рот, словно нарочно выставив напоказ хоть и не белые, но абсолютно ровные желтоватые зубы, и усмехнулся:

– Наставник, ученику даже жизни не жалко, зачем мне эта пара зубов?

– Молодец, Сяо Шаньцзы, недаром ты – мой ученик! – растроганно воскликнул Чжу Восьмой. Двумя руками он встряхнул мешок со светлячками, которые слой за слоем, словно дымка, озарили своим слабым светом его грудь и косматую седую бороду.

– Наставник, – сказал, щелкая ногтем себе по зубам, Сяо Шаньцзы. – Заныли уже зубки, вели подавать вино и мясо!

Двое маленьких нищих торопливо принесли из-за спины Чжу Восьмого жареную курицу, завернутую в свежий лист лотоса, и кувшин выдержанного рисового вина. Еще до того, как лотосовый лист развернули, я почувствовала аромат курицы, а приятный запах вина услышала еще до того, как открыли кувшин. Запахи эти непохожи, но смешиваясь, они привносят с собой насыщенную атмосферу грядущего Праздника Середины осени. Сквозь щель в воротах храма в нашу обитель ворвался лунный свет, и в этом лунном свете чья-то рука развязала измазанный маслом лист лотоса, в этом лунном свете замерцала золотистая курятина, в этом лунном свете чья-то черная рука поставила рядом с курицей пару неглубоких черных чашек с цветной лазурью, в этом лунном свете Чжу Восьмой запихнул светлячков с руки в переметную суму на поясе, похлопал зелеными руками – я заметила, какие у него длинные и ловкие пальцы, каждый как маленький человечек, владеющий даром слова, – и пару раз подвинулся, пока не оказался напротив Сяо Шаньцзы, который собрался в тюрьму, чтобы заменить моего отца. Чжу Восьмой налил чашку вина и поставил перед Сяо Шаньцзы. Тот торопливо принял вино и будто бы смущенно сказал:

– Наставник, как можно, чтобы вы, почтенный, наливали недостойному?

Чжу Восьмой налил вина и себе, чокнулся с Сяо Шаньцзы. Раздался звонкий звук, полетели редкие брызги вина. Мужчины взглянули друг на друга, в их глазах словно заплясали яркие звездочки. Будто зачеркало кресало по кремню. Губы обоих задрожали. Мужчины вроде и хотели что-то сказать друг другу, но так ничего и не вымолвили, а потому задрали головы и с бульканьем выпили. Отставив чашку, Чжу Восьмой собственноручно отодрал куриную ногу с куском кожи и передал ее Сяо Шаньцзы. Тот принял ножку, вроде бы хотел что-то заметить, но так ничего и не сказал, а потом рот у него уже был забит курятиной. Я смотрела, как он перекатывает мясо во рту пару раз, а потом проглатывает, словно вниз по горлу спускается засевшая там мышь. По правде, хотелось вернуться домой и приготовить для смельчака собачью ногу, но на то нужно было время, которого у меня уже не было. На приготовление собачьей ноги нужны один день и одна ночь, иначе вкус будет не тот. Я смотрела, как Сяо Шаньцзы умял большие куски мяса с ножки и принялся обгрызать сухожилия, словно желая показать мне и толпе нищих свои прекрасные зубы. Сяо Шаньцзы скалил выдающиеся резцы, как это делает белка, сидящая на сосне и грызущая семечки. Зубы у него были желтоватые, но крепкие. После сухожилий он с хрустом стал грызть саму кость. Я не видела, чтобы он что-то выплевывал, разжеванные кости он проглатывал. Бедолага, знай я раньше, что ты сегодня будешь жертвовать собой, идя на смерть вместо моего отца, давно пригласила бы вас в наш дом и устроила бы вам настоящий пир на весь мир, чтобы вы поели по-людски. Но, к сожалению, на свете нет людей, которые бы обладали даром предвидения того, что может произойти с ними. Когда Сяо Шаньцзы догрыз куриную ногу, Чжу Восьмой положил перед ним еще одну. Сяо Шаньцзы поднял руки перед собой, поклонился ему малым поклоном и торжественно заявил:

– Благодарю наставника за представленную недостойному возможность проявить себя!

Потом он нащупал позади себя половинку кирпича и вдарил себе по губам, слышно было лишь глухое чмоканье. На землю выпал зуб, закапала кровь.

Пораженная толпа безмолвно смотрела на это зрелище, переводя взгляды с окровавленного рта Сяо Шаньцзы на хмурое лицо Чжу Восьмого. Чжу Восьмой подцепил указательным пальцем выпавший зуб и поднял глаза на Семерочку Хоу:

– И все же, сколько зубов потерял Сунь Бин?

– Почтенный тюремщик сказал, что два.

– Ты точно так слышал?

– Точно так, Восьмой господин.

– Дело дрянь. – Чжу Восьмой озадаченно посмотрел на Сяо Шаньцзы. – У наставника язык не повернется велеть тебе сделать это еще раз…

– Не переживайте, наставник, ну ударил раз, ударю и два, – пробормотал Сяо Шаньцзы, сплюнув кровью, и взялся за еще за один кирпич.

– Не спеши… – строго начал Чжу Восьмой.

Но Сяо Шаньцзы уже ударил кирпичом по губам.

Откинув его, Сяо Шаньцзы опустил голову и выплюнул два зуба.

Глядя на образовавшуюся большую щербину во рту Сяо Шаньцзы, Чжу Восьмой рассердился:

– Вот ублюдок! Сказал же: не спеши, не спеши! А ты поспешил, вот на этот раз и выбил, мать твою, на один зуб больше! Выбил больше, чем надо, и что теперь?

– Не гневайтесь, наставник, в нужный момент просто закрою рот и не буду открывать, вот и все, – прошамкал Сяо Шаньцзы.

3

В полночь в соответствии с указаниями Чжу Восьмого я накинула на себя драную куртку, надела рваную соломенную шляпу и вместе с нищими тихо вышла из ворот храма. На улице ни звука, ни души. От ослепительно-яркого диска луны исходил холодный сочно-зеленый свет. Какое-то наваждение. Меня невольно пробил озноб, и сами по себе застучали зубы. Этот звук звенел в ушах, и казалось, что он может разбудить весь город.

За Семерочкой Хоу, который вел группу с обезьянкой на плече, вышагивал рослый Сяо Луаньцзы с железной лопатой в руках, говорили, что он был мастер пробивать стены и прорывать ходы. Рядом с ним следовал Сяо Ляньцзы с веревкой из бычьей кожи на поясе, говорили, что он был большой умелец лазать по деревьям и залезать на крыши. За ним шел Сяо Шаньцзы, обладатель великой добродетели, беззаветно преданный, человек с высоким чувством долга и благородством, обезобразивший себе лицо, не щадивший себя самого. О нем будут помнить в веках, как о великом герое. Только взгляните на него, ничего не боится, ступает уверенно, браво и молодцевато, словно направляется на великий пир. Таких людей и за несколько сот лет единицы встретишь. За Сяо Шаньцзы шел сам предводитель нищих, почтенный Чжу Восьмой, тоже великий муж, который грызет сталь и жует железо. Почтенный Чжу ведет за руку меня, красавицу-девицу. Маленький отряд, но все как на подбор лучшие мужи, славные командиры, опоры династии, добрые молодцы, воплощенные драконы и тигры, несущиеся на помощь ветры, достойные продолжатели дел великого прошлого… Да просто – хорошие люди…

Следуя за Семерочкой Хоу, мы пересекли главную улицу, свернули в переулок, где трудились кузнецы, оттуда вышли к рынку, где торговали соломенными сандалиями. Прижимаясь к невысокой стене, опоясывавшей рынок, и скрываясь в ее тени, мы, согнувшись, перебежками вырвались на улочку семьи Лу. Оттуда взошли мы на мост через речку Сяокан. Вода под мостиком была белая как серебро. Перейдя мост, проскользнули в переулок, где располагались маслобойни. За этим переулком нашим глазам наконец открылась высокая стена, за которой находился сад управы.

Я присела на корточках в тени стены и тяжело дышала. Сердце ухало, как барабан. Нищие так тяжело не дышали, лишь сверкали глазами. Огоньки светились даже в глазках обезьянки. Послышался голос Чжу Восьмого:

– Ну, за дело, пора!

Сяо Ляньцзы снял с пояса веревку, размахнулся, и вот уже веревка свисает с дерева. Только посмотрите, как Сяо Ляньцзы орудует руками и ногами, не то что похож на обезьяну, любую обезьяну он с легкостью переплюнет, хлоп-хлоп-хлоп, и уже на дереве, перебрался на ветки, а оттуда прыгнул на стену, по веревке спустился за стену, и через мгновение оттуда вылетел другой конец веревки. Чжу Восьмой ухватился за веревку, поднатужился, похоже, ему уже все было нипочем. Чжу Восьмой передал веревку Семерочке Хоу. Тот подбросил сидевшую на плече обезьянку вверх, та запросто взлетела на дерево и запрыгала по веткам. Сам Семерочка, взявшись за веревку и упершись ногами в стену, легко вскарабкался и по свисающей с дерева веревке мгновенно спустился за стену. Кто следующий? Чжу Восьмой подтолкнул вперед меня. Сердце сжалось, все тело похолодело, ладони покрылись холодным потом. Я взяла веревку, она оказалась холодная, как змея, самая настоящая змея. Держась за нее, я сделала два шага по стене, руки заломило, ноги обмякли, все тело дрожало. Совсем недавно я забралась на дерево без всякой веревки, а сегодня и с веревкой никак. В ту другую ночь я была ловкая, как кошка, а нынче неповоротливая, как свинья. И дело вовсе не в том, что родной отец уступает названому отцу по важности, и не в том, будто бы я волнуюсь за сыночка, который подрастает у меня в животе. Все дело в том, что с этой стеной я уже и без того натерпелась. Пословица гласит: «кого змея укусит, тот три года веревки боится». Глянула я на ветку над стеной, тут же почувствовала, как от тела собачьим дерьмом несет, а зад аж заболел от потуг. Чжу Восьмой шепнул мне на ухо: