Мо Янь – Смерть пахнет сандалом (страница 77)

«Зову тебя, названая матушка, слушай внимательно, —

запел Сунь Бин, —

ради сына пропою из “Чан Мао оплакивает духов”. Если прожила недостаточно, вставай и живи дальше, если нажилась, то, когда дослушаешь, возносись в небесные чертоги».

Сунь Бин раскрывает рот и поет то мужскую партию, то женскую, то всхлипывает, то ликует, перемежая это все мяуканьем на все лады, в общем устроил он в погребальном покое исполненное живительных сил театральное представление. Сыновья и внуки позабыли про свое горе, зеваки тоже забыли, что есть еще воскресшая из мертвых старуха, так и сидящая прямо в гробу, и вместе с ними слушали пение. Когда Сунь Бин взял последнюю верхнюю ноту, подобную последнему отзвуку хвоста взмывшего вверх воздушного змея, бабушка Цинь медленно закрыла глаза, удовлетворенно вздохнула и камнем рухнула в гроб. Вот так, рассказывают, Сунь Бин может пением возвращать покойников к жизни. Но он своим пением не только покойников к жизни возвращает, может и живого запеть до смерти. К жизни он вернул только бабушку Цинь, а сколько этот ублюдок запел до смерти – не счесть, как звезд на небе… – За разговорами Сун Третий поглядывал по сторонам, ухватил в котле кусок говядины и расплылся в бесстыжей улыбочке: – У твоей говядины, батюшка, вкус особый…

Он не договорил, тело этого ублюдка вытянулось, на голове с грохотом распустился алый цветок, и Сун Третий рухнул головой вниз в котел с кипящим маслом. Одновременно с увиденным и услышанным я почуял, как к аромату сандалового дерева из котла примешался пороховой дым. И тут же смекнул, что произошло: кто-то выстрелил из-за угла. Стреляли, конечно, в меня, а козлом отпущения оказался обжора Сун Третий.

Глава 15. Мэйнян изливает душу

Батюшка! Чжао Цзя говорит, что он тебя собирается посадить на кол из сандалового дерева. Все чувства вдруг перемешались в сердце твоей Мэйнян… Летит она к уездной управе, желая увидеться с начальником Цянь Дином. Но двери канцелярии плотно закрыты, да выставлена у них толпа солдат. Половина слева – то охрана Юань Шикая, половина справа – то эскорт Клодта, что из Германии. И каждый из солдат задрал голову кверху, выкатил грудь вперед. Искрятся и переливаются «маузеры». Только я сделала малюсенький шажок, как разом и немцы, и китайцы меня пронзили взглядами, блещущими, как колокольчики из меди. Но не страшны столь округленные глаза, ведь хуже их оскаленные и гневные физиономии. – У! Вэй! – Их клич пугает меня. В сердце забился барабан, а ноги затряслись ему в такт, да так, что земля прямо под задом осквернилась кучей. Да даже если бы на моих плечах вдруг распустилось два крыла, я все равно бы не прорвалась в управу. Смотрю я на это войско, полное мужей, преуспевших в боевых искусствах и опаленных отвагой. Куда с ними сравнится соломенным тюфякам, которых обычно выставляют в нашем уезде вместо солдат? Но каждое это чучело – знакомый человек. Дала бы им смочить немного плоть себе, сняли бы они с меня себе небольшую выгоду, и неприступные железные врата сами пали бы передо мной. Немецкие солдаты же стоят столбами. Дворцовая гвардия все такая же внушительная. Если бы во мне была отвага ринуться вперед, то в теле моем точно добавилось бы дыр. Разглядываю я синеватую крышу тюремного корпуса, заглядываю я на голубоватую крышу судебного зала, и слезы, одна за другой, скатываются мне на грудь. Думая о том, как отец сейчас сносит наказание в камере, припоминаю все чувства, связанные с ним. Ты учил меня маоцян, показывая, как плавно двигаться и отважно бороться. Объездила я с тобой, песнями нашими да исполнявшей роли служанок Сяо Таохун, не одну деревню и не один постоялый двор… Булочки с бараниной, говяжья лапша, только что выплывшие из печи кунжутные лепешки… Все дурные мысли об отце покидают меня, и в голове остаются лишь воспоминания о лучшем в нем. Чтобы спасти жизнь отцу, дочь должна, рискуя собственной судьбой, сломя голову ломиться в управу. Готовая всем сердцем устремиться вперед, я вдруг слышу странный шум позади себя.

1

Неожиданно из переулка Яньчжи, что к юго-западу от управы, вывалила толпа в разноцветных нарядах. Все они разнились по выражению лиц и росту. Верховодил у них вымазанный пудрой красавчик, с нарисованным румянами большим красным ртом, смахивал он на призрак повешенного. Малый приблизился вприпрыжку ко мне. На нем были куртка из красного шелка на подкладке ниже колен (наверняка с покойника сняли). Черные ноги были оголенные, большие багровые ступни. Обезьянка на плече, в руках медный гонг. Это был не кто-то посторонний, а Семерочка Хоу из шайки нищих. Он трижды ударил в гонг – дан-дан-дан – и высоким голосом пропел строку из оперы маоцян:

– Нищие празднуют, бедны, но веселы!

Глотка у него и впрямь была луженая, голос чарующий. От чего народ не знал, плакать или смеяться. Вслед за ним все нищие хором замяукали:

– Мяу… мяу… мяу…

После этого пара молодых нищих, имитируя мурлыканье котов, исполнили интерлюдию к «кошачьей опере»:

– Ми-ми-я, ми-а-ми, я-му-ми!

После интерлюдии я почувствовала, как запершило в горле, но сегодня мне было не до пения. А вот Семерочка Хоу петь собирался. Миряне, неважно, за чиновников они радели или за народ, в той или иной степени были опечалены, а вот нищий Семерочка Хоу не знал печали и пел:

– На башку надел мишень, шапка на ногах, слушайте, как я перевираю сладостный мотив… Мяу-мяу… Сын пошел замуж, мать надела траур, уездный ходит пешком, а я еду в паланкине… Мяу-мяу… Мышь гоняет кошку по улице, в шестом месяце в самую жару кружат снежинки… Мяу-мяу…

После минутного замешательства я тут же вспомнила, что завтра пятнадцатое число восьмого месяца. Четырнадцатого числа каждый год в уезде Гаоми отмечается День нищих. Все страждущие уезда трижды проходят шествием по улице перед управой туда и обратно, первый раз громко исполняют арии из маоцян, во вторую проходку выделывают цирковые номера, а в третью с развязанными большими мешками на поясе сначала проходят по улице на юг, потом поворачивают на север, останавливаются у ворот домов и собирают полные чашки рисовой муки и всякой другой снеди, которую им подают хозяйки и невестки. Каждый год в этот день они подходят к воротам нашего дома, и я всегда высыпаю из бамбукового футляра в разбитый ковш одного из них целую горсть засаленных медяков. А какой-нибудь озорной безобразник – кто бы ни оказался на его месте – еще непременно раскроет рот и крикнет: «Благодарствуй, названая матушка, что деньги пожаловала!» Каждый раз в это время вся эта голытьба начинает бросать на меня взгляды. Понимая, что эти гады в душе пялятся на меня, я специально, наклонив голову и сжав зубы, улыбаюсь им, намеренно бросаю в толпу быстрые выразительные взгляды, чтобы привлечь этих макак и пошалить, кручу одно за другим сальто в воздухе, что вызывает громкие вопли и крики одобрения у сопровождающих их ребятишек и стоящих вдоль дороги зевак. Мой муж веселится пуще отмечающих свой день нищих. Встает он рано утром, не колет свиней и не режет собак, а ходит за шествием нищих, пританцовывает, то поет вместе с ними, то мяукает, как они. Исполнять арии маоцян у Сяоцзя не получается, а вот мяукать он научился, это он может. И теперь мой Сяоцзя мяучит то как кот, то как кошка, то зовет кошку, как кот, то собирает разбежавшихся котят, как кошка, да так, что у людей свербит в носу и слезы текут. Ну просто сирота, тоскующий по матери.

Ах, матушка! Какое страшное несчастье, что вы рано умерли, оставили дочку в сиротстве жить да слезы лить, и какая удача, что вы распрощались с жизнью рано, избавились от стольких переживаний из-за отца, в противном случае вам бы пришлось дрожать от страха и ощущать, как оскудевает ваша душа…

Я видела, как процессия нищих с важным видом прошла перед грозными солдатами,

голос певшего арию из маоцян Семерочки Хоу не дрогнул, не сбивались с ритма и научившиеся мяукать нищие.

Четырнадцатого числа восьмого месяца во главе процессии нищих уезда Гаоми шел их вожак, и кортеж моего названого батюшки вынужден был уступать им дорогу.

В прежние времена нищие носили плетеное кресло, на котором восседал заросший волосами Чжу Восьмой. Был он с высокой шапкой[140], склеенной из красной бумаги, на голове, в вышитом драконами парадном платье из ярко-желтого атласа.

Если бы так дерзнул нарядиться какой-нибудь мелкий чиновник из простых, то это расценили бы за бунт, и за жизнь провинившегося наверняка нельзя было бы поручиться. Но подобное нарушение правил ношения одежды Чжу Восьмым и за нарушение не считалось,

вот и существовало себе безмятежно созданное нищими царство.

В этом году процессия была довольно необычна, нищие толпились вокруг пустого кресла, никакого почтенного Чжу Восьмого и в помине не было, куда он, интересно, делся?

Почему не восседает важной птицей на драконовом престоле? Такая честь ничуть не отличалась от той, что воздавали крупному чиновнику правящей империи. При этой мысли в душе Мэйнян что-то щелкнуло, и она почувствовала, что сегодня процессия нищих была какая-то странная…

Я, Мэйнян, родилась и выросла в уезде Гаоми, рано вышла замуж и перебралась в уездный город. До замужества следовала за отцовской труппой маоцян, пела по городам и деревням. Хотя уездный город большой, я его изъездила весь. Смутно помню, что отец специально учил нищих представлениям. Я тогда была еще маленькая, голова у меня была бритая и блестящая, как низ деревянной чашки, и все принимали меня за мальчика. Отец говорил, что актеры и нищие – изначально одна семья. Просить подаяние – это, по сути дела, устраивать представление, а проводить представление – это, по сути дела, нищенствовать. Так что с ремеслом этих нищих я связана судьбой. И их процессия в четырнадцатый день восьмого месяца не представлялась мне чем-то необычным. А вот немецкие солдаты из города Циндао и гвардейцы из города Цзинань видели такое впервые. Словно завершая приготовления перед большим сражением, они хлопали по ложам винтовок, круглыми глазами смотрели на это удивительное явление и шумно горланили. Когда процессия неторопливо приблизилась, они уже не сжимали винтовки так крепко, и на лицах появились странные гримасы. У гвардейцев они не были такими же смешными, как у немцев, потому что то, что Семерочка Хоу пел, немцы совсем не понимали, а воспринимали лишь мяуканье, которое примешивалось к пению. Я понимала, что на душе у этих нищих тоскливо, зачем тогда столь многие из них научились мяукать? Внимание всех было сосредоточено на процессии нищих, и обо мне, задумавшей ворваться в управу, забыли, а у меня голова пылала, но взялся за гуж, не говори, что не дюж, когда переворачиваешь кабачок, масло неизбежно брызжет во все стороны. Нельзя было упускать посланный самим Небом удобный случай. Половлю-ка я рыбку в мутной воде, поджарю-ка я бобы на раскаленной сковородке да соли в них добавлю, в общем, воспользуюсь всеобщей суматохой. Только так Мэйнян проложит себе путь в высокие палаты.