Мо Янь – Большая грудь, широкий зад (страница 89)
– Я знаю, из чего ты, малыш, – улыбнулся Сыма Ку. – Для ножек грушу повалили, для ручек абрикос спилили, а письку вместе с мамой из глины слепили!
Мальчик страшно разозлился.
– Растудыть твою мать! – грубо выругался он.
В душе Сыма Ку все перевернулось, глаза увлажнились, в нем столкнулись самые противоречивые чувства. Пастушок щелкнул бичом и погнал коз на закат, в сторону опускающегося на лес багрового диска. Звонким детским голоском мальчонка запел:
Песенка еще звучала, когда Сыма Ку присел на каменном мостике на корточки и закрыл руками полные горячих слез глаза.
Потом он спустился к реке, ополоснул лицо, отряхнул с себя грязь и пыль и тихо побрел по пестрому цветочному ковру дамбы. В сумерках уныло кричали птицы, нежные и тонкие ароматы одних цветов опьяняли, другие – горькие и резкие – отрезвляли. Широко раскинулись небо и земля, перед глазами проносились века, и думы полнились печали. На тропинке по гребню дамбы саранча откладывала яйца. Мягкие брюшка зарывались глубоко в твердую землю, а верхняя часть оставалась на поверхности – сцена страдания и счастья. Присев на корточки, Сыма Ку поднял одну, взглянул на длинное, извивающееся в сочленениях брюшко. Тут же вспомнилось детство, вспомнилась первая любовь – белокожая тонкобровая женщина, любовница отца, Сыма Вэна. Как сладко было зарываться носом в ложбинку меж ее грудей…
Вот она, деревня, перед глазами: дымок из труб и все более четкий запах человека. Он сорвал дикую хризантему и поднес к носу, чтобы упорядочить сумбур в голове и обуздать смятение чувств. С важным видом он подошел к свежему пролому в южной стене своего дома. Дежуривший там ополченец клацнул затвором:
– Стой! Дальше нельзя!
На что Сыма Ку презрительно бросил:
– Это мой дом!
Часовой на миг замер, потом пальнул из винтовки и принялся кричать как сумасшедший:
– Сыма Ку явился! Сыма Ку явился!
Он убежал, таща за собой винтовку, а Сыма Ку, глядя ему вслед, пробормотал вполголоса:
– И чего бегать, в самом деле…
Он еще раз поднес к носу желтый цветок и двинулся вперед, мурлыкая антияпонскую песенку пастушка и собираясь обставить всё как можно более торжественно. Но с первым же шагом нога ощутила пустоту, и он провалился в глубокую яму, вырытую перед проломом в стене с единственной целью – схватить его. Тут же подскочили солдаты из районной службы безопасности. Они сидели в засаде в полях за стеной днем и ночью и сейчас наставили на Сыма Ку десятки вороненых стволов. В ногу ему вонзились острые бамбуковые колья на дне ямы, и он ругался почем зря, от боли ощерив зубы:
– Вот как встречаете, молодцы. Я с повинной, а вы мне западню, как кабану, устроили…
Начальник сыскного отдела службы безопасности вытащил Сыма Ку наверх и ловко защелкнул у него на запястьях наручники.
– Отпустите семью Шангуань, – потребовал Сыма Ку. – Я дел натворил, мне и отвечать!
С учетом настоятельных просьб народных масс дунбэйского Гаоми открытый суд над Сыма Ку решено было провести там, где они с Бэббитом первый раз крутили кино. В свое время это было гумно его семьи, и еще виднелись остатки затоптанного насыпного возвышения, с которого Лу Лижэнь осуществлял руководство народными массами во время земельной реформы. В ходе подготовки суда из района туда направили вооруженных ополченцев. Те работали всю ночь, перелопатили сотни кубометров земли, возвели новое возвышение высотой с дамбу на Цзяолунхэ и выкопали с трех сторон глубокий ров, наполнив его маслянистой зеленой водой. Ганьбу добились выделения из спецфонда начальника района средств, равных стоимости тысячи цзиней чумизы, приобрели на большом рынке Вопу в тридцати ли от деревни две повозки золотисто-желтых тростниковых циновок плотного плетения и соорудили над возвышением большой навес. Навес облепили разноцветными листами бумаги с изъявлениями ненависти и радости. Оставшимися циновками выложили само возвышение, а также его боковины, откуда они свешивались золотистым водопадом. Проверить место проведения открытого суда приехал начальник уезда в сопровождении районного. Они стояли на высоком, как театральная сцена, возвышении, на гладких, удобных циновках, глядя вдаль на серо-голубые волны Цзяолунхэ, несущей воды на восток. Налетавший с реки холодный ветер забирался под одежду, превращая рукава и штанины в связки толстых свиных сосисок. Начальник уезда потер покрасневший кончик носа и громко поинтересовался у стоявшего рядом районного:
– Шедевр этот чьих рук дело?
Тот не разобрался, язвит уездный или хвалит, и бухнул:
– В планировании я принимал участие, а в основном вот он руководил. – И указал на чиновника из райотдела пропаганды, стоявшего сзади.
Начальник уезда глянул на сияющего пропагандиста, кивнул и негромко, но так, чтобы слышали все, произнес:
– Тут не открытый суд – коронацию проводить впору!
К нему враскачку прихромал оперуполномоченный Ян и приветствовал совсем не по уставу. Начальник уезда смерил его взглядом:
– Уже принято решение отметить твои большие заслуги в организации поимки Сыма Ку. Но в ходе операции причинен вред членам семьи Шангуань, и это будет признано большой ошибкой.
– Главное – удалось схватить это чудовище, этого убийцу! – с чувством воскликнул Ян. – Может, я и допустил ошибку, но ради успеха дела я и здоровую ногу отдал бы на отсечение!
Суд назначили на утро восьмого дня двенадцатого лунного месяца. Любители поглазеть на происшествия еще с ночи стали собираться перед возвышением, одетые холодным блеском звезд, укрытые леденящим светом луны, и на рассвете от народу уже было черно. Зрители выстроились и на дамбе. Когда из-за горизонта застенчиво выглянуло красное солнце и осветило заиндевелые брови и усы, стал заметен и розоватый парок из сотен ртов. О том, что в этот ранний час следует есть кашу-лаба, забыли все, но только не в нашей семье. Матушка пыталась поднять наш дух, но безуспешно: Сыма Лян беспрерывно плакал, и настроение у всех было ужасное. Восьмая сестренка, как большая, подобранной где-то на песчаном пустыре – такое нечасто бывает – морской губкой на ощупь вытирала ему льющиеся ручьем слезы. Плакал он беззвучно, но это было гораздо хуже, чем если бы в голос. Старшая сестра пристала к суетившейся матушке с мучившим ее вопросом:
– Мама, а если он умрет, я тоже должна умереть вместе с ним?
– Не говори глупостей! Даже если бы вы были женаты чин по чину, и то не надо было бы этого делать, – выговаривала ей матушка.
Но когда сестра задала этот вопрос уже раз в двенадцатый, терпение матушки лопнуло:
– Ты, Лайди, совсем, что ли, стыд потеряла? – язвительно проговорила она. – Ведь всего раз снюхалась с ним! Ну потоптал зятек старшую сестру жены… Как ты людям-то в глаза смотреть будешь?
Сестра аж обмерла:
– Ты изменилась, мама.
– Да, изменилась, но и осталась верна себе. В последние годы семья Шангуань как лук-порей – одни погибают, другие нарождаются. Где рождение, там и смерть. Умирать легко, жить трудно. И чем тяжелее приходится, тем больше хочется жить. Чем меньше страшишься смерти, тем безогляднее борешься за жизнь. Хочу дожить до того дня, когда мои потомки – дети и внуки – станут большими людьми. И вы не должны меня подвести!
Она обвела нас горящими глазами, в них стояли слезы. Остановился ее взгляд на мне, будто именно на меня она возлагала самые большие надежды. Стало как-то не по себе, потому что, кроме способности довольно быстро запоминать пройденное на уроках и не фальшивить при исполнении «Песни освобождению женщины», я ничем особым не отличался. Я был плакса, трус, слабак – что-то вроде кастрированного барашка.
– Приведите себя в порядок и пойдем простимся с этим человеком, – сказала матушка. – Он хоть и сволочь, но настоящий мужчина. В прежние времена такие, как он, рождались раз в восемь-десять лет, а нынче, боюсь, их и вовсе не будет.
Мы стояли на дамбе, и народ шарахался от нас, а кое-кто тайком бросал взгляд в нашу сторону. Сыма Лян хотел пробраться вперед, но матушка остановила его:
– Посмотрим издали, ближе будем только отвлекать его.
Солнце поднялось уже на высоту пары бамбуковых шестов, когда два грузовика с солдатами осторожно переползли по мосту через Цзяолунхэ и через прорыв в дамбе. Солдаты были в касках, с автоматами, сосредоточенные, будто перед решающим сражением. Подъехав к западному краю возвышения, грузовики остановились, солдаты попарно спрыгнули и тут же выстроились плотным коридором. Затем два солдата, вылезшие из кабины водителя, открыли задний борт, и еще один выпихнул оттуда Сыма Ку – рослого, в сверкающих наручниках. Он споткнулся и упал, но его тут же подняли несколько – видимо, специально отобранных – бойцов, высоченных верзил. Сыма Ку брел вместе с ними, еле переставляя распухшие, в крови и гное ноги, и от его следов разносилось зловоние. Его довели до навеса и затащили на возвышение. По словам жителей других деревень, никогда не видевших Сыма Ку, они представляли его ужасным существом – получеловеком-полузверем с зеленым лицом и торчащими клыками, а теперь, увидев настоящего Сыма Ку, невольно испытали разочарование. Вовсе ничего свирепого не было в этом побритом наголо высоком мужчине средних лет с большими печальными глазами. Он казался бесхитростным и прямолинейным, и все засомневались, того ли, кого надо, схватили органы.