Мо Янь – Большая грудь, широкий зад (страница 91)
Тут, словно в кульминационный момент пьесы, со стороны дамбы к телу Сыма Ку пробилась Цуй Фэнсянь, вдовушка из деревни Шакоуцзыцунь. Она была в красной бархатной куртке, в зеленых бархатных штанах и с золотисто-желтыми шелковыми цветами в волосах. Я думал, она бросится на тело Сыма Ку и разразится рыданиями, но этого не случилось. Может, увидела разлетевшуюся голову и духу не хватило. Вынула из-за пазухи ножницы – вот-вот вонзит их себе в грудь, чтобы умереть вместе с ним. Как бы не так. На глазах у всех она вонзила их в грудь мертвеца. Потом закрыла лицо руками и с рыданиями, спотыкаясь и пошатываясь, побрела прочь.
Все, кто видел это, так и застыли. Последние, совсем не возвышенные и не героические, слова Сыма Ку шаловливо проникли в сердца людей и шевелились там, подзуживая, маленькими червячками: «Хм, женщины – славная вещь?», «Возможно, они и славная вещь», «Спору нет, женщины – славная вещь, но, если разобраться, они и не вещь вовсе».
Книга пятая
В день, когда Шангуань Цзиньтуну исполнилось восемнадцать, Шангуань Паньди силой увела Лу Шэнли. Цзиньтун сидел на дамбе и уныло наблюдал за порхающими над рекой ласточками. Из рощицы вышла Ша Цзаохуа и вручила ему маленькое зеркальце – подарок на день рождения. У этой смуглой девушки уже соблазнительно торчала грудь, а черные, слегка косящие глаза, похожие на речные голыши, посверкивали лучиками страсти.
– Оставь лучше, вернется Сыма Лян – подаришь ему.
– Вот для него. – Она вытащила из пояса зеркальце побольше.
– Откуда у тебя столько? – удивился Цзиньтун.
– В кооперативе стащила, – вполголоса сообщила Ша Цзаохуа. – Я на рынке Вопу с одной умелой воровкой познакомилась, она взяла меня в ученицы. Обучусь вот, украду для тебя все, что пожелаешь, младший дядюшка, только скажи. Наставница у советского советника позолоченные часы с руки сняла, золотой зуб изо рта вытащила.
– Силы небесные! Это же преступление! – воскликнул Цзиньтун.
– Наставница говорит, по мелочи воровать – преступление, а по-крупному – нет, – заявила Ша Цзаохуа. – Ты, дядюшка, все равно только начальную школу закончил, а в среднюю тебя не возьмут, учился бы вместе со мной воровскому делу. – Она с видом знатока взяла его руку в свою и стала внимательно разглядывать. – Пальцы мягкие, тонкие и длинные, у тебя наверняка получится.
– Нет, не буду я, боюсь, – признался Цзиньтун. – Вот Сыма Ляну храбрости и ловкости не занимать, он для этого ремесла годится. Подожди – вернется, пусть вместе с тобой и учится.
Убрав зеркальце обратно в пояс, Ша Цзаохуа вздохнула, как взрослая:
– Эх, братец Лян, и когда только ты вернешься…
Сыма Лян исчез пять лет назад, вечером на второй день после похорон Сыма Ку. Под леденящим ветром с северо-востока печально позвякивали в углу на стене битые кувшины и старые склянки. Мы безрадостно сидели перед единственным светильником, а когда порывом ветра пламя задуло, продолжали сидеть в темноте. Все молчали, вспоминали похороны. Гроба не было, пришлось завернуть Сыма Ку в циновку, как заворачивают лук в блины. Обмотали плотно, а сверху обвязали несколько раз веревкой. Тело помогли отнести на общественное кладбище, где вырыли глубокую могилу. Когда в головах вырос холмик, Сыма Лян опустился на колени и отвесил земной поклон. Он не плакал, но на его личике появились мелкие морщинки. Хотелось как-то утешить доброго друга, но слов подобрать я не мог. По дороге домой он тихо сказал:
– Уйти я хочу, дядюшка.
– И куда же ты пойдешь?
– Не знаю.
Когда ветер задул светильник, я вроде бы заметил скользнувшую наружу черную тень. Я был уверен, что это Сыма Лян, но ничего не сказал. Так он и исчез. Матушка перешарила бамбуковым шестом все высохшие колодцы и глубокие пруды в округе, но я был уверен, что это напрасный труд. Сыма Лян не из тех, кто может на себя руки наложить. Матушка и людей посылала во все концы разузнать о нем, но дошедшие до нас вести противоречили одна другой. Одни говорили, что видели его в бродячем цирке, другие сообщали о трупе мальчика, обнаруженном на берегу озера, – лицо у него было исклевано стервятниками. Мобилизованные, вернувшиеся с северо-востока, утверждали, что видели его около моста через реку Ялу137. В то время на Корейском полуострове шли ожесточенные бои, и американские самолеты бомбили тот мост днем и ночью.
В подаренном Ша Цзаохуа зеркальце я впервые рассмотрел себя как следует. Вот он какой, восемнадцатилетний Шангуань Цзиньтун: золотистые волосы, мясистые бледные уши, брови цвета спелой пшеницы и бурые ресницы, оттеняющие голубые глаза. Высокая переносица, розовые губы, волосы на теле. Вообще-то, глядя на восьмую сестренку, я давно уже догадался, что выгляжу не так, как все. Как это ни печально, но все-таки пришлось признать, что нашим родным отцом был скорее всего тот, о ком судачили у нас за спиной, а уж никак не Шангуань Шоуси. Мы – незаконные дети шведского пастора Мюррея, пара стопроцентных ублюдков. Терзаемый чувством своей неполноценности, я покрасил тушью волосы и намазал лицо. А вот цвет глаз не изменишь, хоть выцарапывай. Вспомнив рассказы о том, как люди глотали золото, чтобы свести счеты с жизнью, я покопался в шкатулке с украшениями Лайди, нашел золотое кольцо, оставшееся еще от Ша Юэляна, и проглотил. Потом улегся на кан и стал ждать смерти. Сидевшая на краю кана восьмая сестренка сучила на ощупь нитку. Когда меня увидела вернувшаяся с работы в кооперативе матушка, она, понятное дело, обомлела. Я полагал, что ей будет стыдно, но на лице у нее появилось выражение не стыда, а страшного гнева. Она подняла меня за волосы и влепила одну за другой восемь затрещин. Лупила она меня так, что на деснах выступила кровь, в ушах стоял звон, а из глаз буквально искры посыпались.
– Да, ваш отец – пастор Ма, и что в этом такого? Сейчас ты у меня отмоешь дочиста лицо, вымоешь как следует голову, а потом выйдешь на улицу и крикнешь во всю мочь: «Мой отец – шведский пастор Мюррей, так что я благородных кровей, поблагороднее, чем вы, местное черепашье отродье!»
Пока матушка охаживала меня, восьмая сестренка как ни в чем не бывало продолжала сучить нитку, будто к ней все это не имело никакого отношения.
Всхлипывая, я стоял на коленях перед глиняным чаном и отмывал лицо. От туши вода вскоре сделалась черной. Матушка у меня за спиной продолжала поругиваться, но я знал, что ругает она уже не меня. Потом она зачерпнула ковшом воды, стала мыть мне голову и расплакалась. Струйки воды, сначала черные, стекали в чан по носу и подбородку, постепенно становясь прозрачными.
– Не было тогда у мамы выхода, сынок, – говорила матушка, вытирая мне голову полотенцем. – Таким уж тебя сотворил Господь, так что нужно ходить с гордо поднятой головой. Тебе восемнадцать, уже не маленький. У Сыма Ку недостатков полно, но он – настоящий мужчина, и тебе нужно брать с него пример.
Кивнув, я вспомнил про проглоченное кольцо и собрался было сознаться в этом, но тут во двор вбежала запыхавшаяся Лайди. Она уже работала на районной спичечной фабрике, и на ней был фартук со штампом «Даланьская районная спичечная фабрика “Сингуан”»138.
– Мама, он вернулся! – взволнованно выпалила она.
– Кто вернулся?
– Немой!
Матушка вытерла полотенцем руки и с грустью посмотрела на уже иссохшую старшую сестру:
– Видать, это судьба, доченька!
И вот немой Сунь Буянь вошел – если можно этим словом обозначить его мудреный способ передвижения – в наш двор. За эти годы он постарел, из-под натянутой на лоб армейской шапки торчали седеющие вихры. Желтоватые глаза еще больше помрачнели, твердая нижняя челюсть походила на ржавый лемех. Он был в новой, с иголочки, армейской форме, воротник застегнут наглухо, на груди – целый ворох золотистых медалей. Мощные длинные ручищи в белоснежных шерстяных перчатках опирались на деревянные «утюжки» с кожаными ремешками. Размещался он на красном резиновом седалище, составляя с ним одно целое. Широкие штанины завязаны узлом на животе, ног нет почти полностью. Вот таким после долгих лет отсутствия появился перед нами немой. Опираясь длинными руками на «утюжки», он наклонялся, выносил руки вперед и бросал на них тяжесть тела. При этом привязанный к седалищу зад отливал темно-красным.
Переместившись таким образом пять раз, он остановился от нас метрах в трех. На таком расстоянии он мог, задрав голову, без особого напряжения обменяться с нами взглядами. Я выплеснул прямо перед ним грязную воду из чана, в котором мыл лицо и голову. Он отвел руки назад, чуть откинувшись всем телом, и до меня вдруг дошло, что рост человека определяют в основном ноги. От безногого Сунь Буяня, этой половинки человека, исходила еще более грубая сила, по-прежнему потрясая своей мощью. Он смотрел на нас, и на почерневшем лице отражался целый вихрь чувств. Нижняя челюсть тряслась, как и в прежние времена. Изо рта вырывалось приглушенное и в то же время отчетливое «то, то, то…», а бриллианты слезинок, выкатившись из желтоватых глаз, оставили на щеках две дорожки…
Оторвав руки от «утюжков», он поднял их высоко вверх и, не переставая бормотать, принялся жестами показывать разные размеры. Я тут же вспомнил, что мы не видели его с тех пор, как вернулись из так называемой эвакуации на северо-восток, и понял: он спрашивает про своих сыновей. Матушка закрыла лицо полотенцем и с плачем ушла в дом. Немой всё понял и уронил голову на грудь.