Мо Янь – Большая грудь, широкий зад (страница 88)
– Сегодня вас только припугнули, – проскрежетал Ян. – Подумайте хорошенько. Будете говорить – все проступки будут прощены и вас отпустят. Будете молчать – готовьтесь кое к чему похуже.
Он пристегнул протез, убрал трубку и «маузер», велел ополченцам глядеть за нами в оба и удалился в сопровождении ганьбу, покачиваясь и поскрипывая.
Ополченцы закрыли дверь на засов и в обнимку с винтовками устроились в углу перекурить. Мы приткнулись к матушке, тихонько всхлипывая, не в силах вымолвить ни слова. Матушка гладила нас одного за другим распухшей рукой. Сыма Тин стонал от боли.
– Эй вы, не молчали бы лучше! У уполномоченного Яна и камни сознаются, а вы из плоти и кожи. Ну продержались сегодня, а вот хватит ли вас на завтра – вопрос.
– Сыма Ку, если он мужчина, самому бы явиться с повинной, и все дела, – подхватил другой. – Сейчас в зеленке схорониться еще можно, а зима придет – куда спрячешься?
– Вот уж настоящий зверюга этот зятек ваш. В конце прошлого месяца отряд уездной безопасности обложил его в камышах на Баймаху, но он ушел. Очередью из пулемета семь человек на тот свет отправил. И командир отряда без ноги остался.
Похоже, они на что-то намекали, только вот на что – не ясно. Но мы все же будто весточку получили от Сыма Ку. Ведь после той стычки у печи он как в воду канул. Мы-то надеялись, что он укроется где подальше, а он продолжал валять дурака и навлек на нас неприятности здесь, в Гаоми. Ведь озеро Баймаху – это к югу от деревни Лянсяньтунь, ли в двадцати от Даланя. Там Мошуйхэ сильно разливается – настоящее озеро в низине, с густыми зарослями камыша и стаями диких уток.
На следующее утро из уезда верхом примчалась Паньди. Она просто клокотала от ярости и хотела разобраться с районными. Но после посещения канцелярии поутихла. К нам она заявилась вместе с районным начальником. Мы уже полгода ее не видели и понятия не имели, чем она занимается. Она очень осунулась. По засохшим потекам молока на одежде было понятно, что у нее грудной ребенок. Мы встретили ее холодно.
– И чем же провинилась твоя мать, а, Паньди? – проговорила матушка.
Паньди покосилась на районного начальника: с деланым безразличием он уставился на высокую стену за оконным проемом.
– Мама… потерпите… – Голос у нее дрогнул. – Надо верить власти… Власть не станет на добрых людей напраслину возводить…
Паньди неумело пыталась утешить нас, а в это время за озером Баймаху, на заросшем соснами семейном кладбище ученого из Ханьлинь134, вдова из деревни Шакоуцзыцунь по имени Цуй Фэнсянь, которую считали лисой-оборотнем, ритмично постукивала черным голышом по позеленевшей стеле на могиле ученого, где в камне восхвалялись его золотые слова и выдающиеся деяния. Этот звонкий стук смешивался со стуком дятла, среди деревьев мелькал развернутый веером белый хвост серой сороки. Постучав, Цуй Фэнсянь уселась на жертвенный столик и стала ждать. С напудренным лицом, в аккуратной и чистой одежде, с бамбуковой корзинкой в руке, покрытой цветастым платком, она смотрелась как молодая сноха, идущая навестить родителей. Из-за стелы появился Сыма Ку.
– Напугал до смерти, чертяка! – отпрянула она.
– Тебе-то чего бояться? Разве лисы-оборотни боятся призраков?
– Дело-то вон как повернулось, а у него одни красивые слова на уме! – рассердилась Цуй Фэнсянь.
– А как оно, собственно, повернулось? Все прекрасно как никогда, – возразил Сыма Ку. – Это местное черепашье отродье все еще надеется поймать меня? Ха-ха, размечтались! – И он похлопал по висевшему на груди пулемету, по сверкающему немецкому «маузеру» за поясом и «браунингу» в кобуре. – Теща хочет, чтобы я бежал из Гаоми, а зачем, спрашивается? Это моя родина, здесь могилы моих предков, здесь всё меня знает: каждая травинка, каждое деревце, каждый холм и речка. Здесь мне привольно и радостно, а еще здесь такая огненная лиса, как ты. Ну скажи, разве могу я уйти отсюда? – Далеко в камышах, чем-то напуганная, взлетела стая диких уток, и Цуй Фэнсянь зажала ему ладонью рот. – Не волнуйся, – отвел ее руку Сыма Ку. – Восьмая армия уже получила от меня урок, а уток спугнул стервятник. Видать, мертвечиной полакомиться прилетел.
Она потянула его в дальний угол кладбища:
– У меня для тебя срочная новость.
Раздвигая густые заросли колючек, они пробрались в просторный склеп.
– Ай! – вырвалось у поранившейся Цуй Фэнсянь.
Сыма Ку снял пулемет, зажег светильник на стене, повернулся и заботливо взял ее за руку:
– Сильно поранилась? Дай взгляну.
Цуй попыталась вырвать руку:
– Ничего, ничего страшного.
Но он уже сунул ее палец себе в рот и жадно присосался.
– Вампир этакий… – простонала Цуй Фэнсянь.
Сыма Ку вынул изо рта палец и впился ей в губы, а лапищами грубо ухватил за грудь. Она извивалась в возбуждении, корзинка выпала у нее из рук, и по позеленевшим плиткам пола раскатились коричневатые вареные яйца. Сыма Ку поднял ее на руки и положил на широкую крышку четырехосновного гроба…
Лежа на этой крышке нагишом и прикрыв глаза, он облизывал кончики давно не стриженной бороды. Цуй Фэнсянь, разминавшая мягкими пальчиками костяшки пальцев его больших рук, вдруг уткнулась распаленным лицом в костистую грудь, от которой пахло диким зверем, и стала легонько покусывать, приговаривая с полной безнадежностью в голосе:
– Злой дух-губитель, вот ты кто. Когда ты у власти, я тебе не нужна, а как пошло наперекосяк – сразу ко мне… Прекрасно понимаю: любой женщине, что свяжется с тобой, добра не будет, но ничего не могу с собой поделать. Стоит тебе махнуть хвостом, и уже бегу, будто сучка какая… Ну скажи, дьявол, что в тебе так завораживает женщин и заставляет лететь по первому зову сломя голову? Даже если понимают, что их ждет адский огонь, они бросаются в эту бездну с широко открытыми глазами.
Сыма Ку это слегка задело, но он все же усмехнулся и прижал ее руку к своей груди, там, где ощущалось мощное биение:
– Это все оно, мое сердце, мое искреннее сердце. Я женщин всем сердцем люблю.
– Сердце-то у тебя одно, – покачала головой Цуй Фэнсянь. – Разве можно делить его?
– На сколько частей ни раздели, каждая – чистосердечная. И еще благодаря этому. – С двусмысленной улыбкой он увлек ее руку вниз.
Цуй Фэнсянь вырвала руку и ущипнула его за губу:
– Ну вот что делать с таким чудовищем, как ты? Уже затравили до того, что спит в склепе покойника, а все туда же со своим сумасбродством.
– И чем дальше, тем больше буду сумасбродить, – усмехнулся Сыма Ку. – Женщины – славная штука, сокровище из сокровищ, самое драгоценное, что есть на свете. – И он стал ласкать ее грудь.
– Перестань! С твоей семьей большое несчастье! – выпалила она.
– Что еще стряслось? – промурлыкал он, продолжая ласкать ее.
– Твоя теща, старшая свояченица, твой сын с младшим дядюшкой и дочери старшей и пятой своячениц вместе с твоим старшим братом арестованы. Их заперли в твоей усадьбе, что ни вечер – на балку подвешивают, плетьми стегают, дубинками бьют… Ужас один, боюсь, и пары дней не протянут, все будет кончено…
Большая рука замерла у нее на груди. Он спрыгнул с крышки, схватил в охапку оружие и, пригнувшись, собрался было вылезти наружу.
– Не ходи так, – взмолилась Цуй Фэнсянь, обхватив его за бедра. – Хочешь, чтобы тебя убили?
Поостыв, он уселся возле гроба и сунул в рот целое яйцо. Пробивающиеся через заросли кустарника солнечные лучи освещали его раздувшиеся щеки и седеющие виски. Подавившись желтком, он побагровел и натужно закашлялся. Цуй Фэнсянь стала стучать ему по спине и массировать шею. Заниматься этим пришлось довольно долго, она даже вспотела.
– Фу, напугал до смерти! – выдохнула она.
По щекам Сыма Ку скатились две крупные слезинки, он вскочил, чуть не ударившись головой о свод.
– Шкуру со всех спущу, черепашье отродье! – взревел он, в глазах сверкнула ненависть.
– Даже не думай соваться туда, милый, – взмолилась, обняв его, Цуй Фэнсянь. – Колченогий Ян, ясное дело, заманить тебя хочет. Даже такой бабе длинноволосой, как я, понятно, что он задумал. Сам прикинь: пойдешь туда – сразу в засаду угодишь!
– Ну и как быть, скажи.
– Тебе же теща сказала: «Схоронись подальше». Если не сочтешь меня обузой, пойду с тобой, все подошвы истопчу и ничуть не пожалею!
Растроганный Сыма Ку взял ее за руку:
– Счастливый я человек, что и говорить. Столько повстречал добрых женщин, и каждая готова была так вот самоотреченно скитаться со мной. Жизнь у человека одна, чего еще желать? Но больше навлекать на вас беду не могу. Ступай, Фэнсянь, и не приходи сюда. Не печалься, если узнаешь о моей смерти. Хватит, пожил свое…
Глаза Цуй Фэнсянь были полны слез, она лишь кивала. Потом вынула из волос изогнутый гребень из бычьего рога и стала тщательно расчесывать ему спутанные седеющие волосы, вычесав немало сенной трухи, мелких жучков и даже раковины улитки. Поцеловала влажными губами изрезанный глубокими морщинами лоб и спокойно произнесла:
– Я буду ждать тебя. – Подняла корзинку, вскарабкалась по ступенькам и, раздвинув кусты, выбралась из склепа.
Сыма Ку долго сидел неподвижно. Цуй Фэнсянь уже давно скрылась из глаз, а он все смотрел и смотрел на чуть подрагивающие ветки.
На другой день рано утром он вылез из склепа, оставив там все оружие и боеприпасы, и отправился на берег озера Баймаху. Там тщательно вымылся и пошел по берегу, любуясь природой, будто на прогулке. Он то разговаривал с птицами в зарослях камыша, то пускался наперегонки с выскочившим из-под ног кроликом. Шел по кромке болота, то и дело останавливаясь, чтобы собрать букет то красных, то белых полевых цветов, поднести к лицу и жадно вдыхать их аромат. Потом обошел по краю широко раскинувшейся луговины, глядя вдаль на поблескивающую под золотистыми лучами вечерней зари гору Лежащего Буйвола. Топнул ногой, когда переходил по каменному мостику через Мошуйхэ, словно проверяя его на прочность. Мостик шатался и скрипел, будто постанывая. Озорно расстегнул ширинку, свесил голову и, не переставая вздыхать от восхищения, стал любоваться открывшимся зрелищем. Потом направил горячую струю в реку. «А-а, ай-яя!» – орал он, пока эта капель звонко журчала на поверхности воды. Высокие, протяжные звуки разносились по окрестным просторам и эхом возвращались к нему. Его внимание привлек звонко щелкавший бичом на берегу маленький косоглазый пастушок. Сыма Ку смотрел на пастушка, тот тоже уставился на него. Так они и таращились друг на друга, пока оба не расплылись в улыбке.