Мо Янь – Большая грудь, широкий зад (страница 135)

– Я – твой законный муж, и, если ты задумала выгнать меня, ничего у тебя не выйдет.

– Тебе ли заикаться о том, что ты законный муж, – с грустью сказала Ван Иньчжи. – Ты хоть раз исполнил супружеские обязанности? На что ты годишься?

– Если бы делала, как тебе говорят, очень даже сгодился бы.

– Рожа бесстыжая! – взорвалась Ван Иньчжи. – Что я тебе – шлюха? Думаешь, как захочешь, так и будет? – Лицо ее побагровело, уродливые губы злобно затряслись, и она швырнула в него тяжелую связку ключей, угодив прямо в бровь. Голову пронзила резкая боль, потекло что-то горячее. Дотронулся – на пальце кровь. В фильмах ушу продолжением такой ситуации обычно бывает жестокая драка; в художественной ленте раненый герой бросает фразу, исполненную презрения, а потом в возмущении уходит из дому. «Ну а мне как быть? – размышлял Цзиньтун. – Эта моя сцена с Ван Иньчжи – боевик или нет? Художественная лента с элементами мордобоя или мордобой с художественным уклоном? Х-ха, х-ха, х-ха! Х-ха! Сыплются удары руками и ногами, злодей шаг за шагом отступает, он лишь отбивается, не в силах ответить ударом на удар. Вернуть мир людей на путь истинный, покарать улиньское222 отребье! Сраженный злодей падает мертвым, а юный герой вместе с прекрасной девой отправляются бродить по белу свету. “Как ты коварна, однако, – еле сдерживаясь, говорит главный герой, глядя на кровь на руке. – Не думай, что я не могу или не смею кого-то ударить. Я не хочу марать руки твоей мерзкой плотью!” И преспокойно уходит, оставляя деву хныкать и визжать как резаную, и даже не обернувшись…»

Пока Цзиньтун выбирал для себя подходящую роль, в дверь вломились двое здоровяков, один в форме полицейского, другой – в мундире судейского чиновника. И полицейский – а это был Ван Течжи, младший брат Ван Иньчжи, – и судейский – Хуан Сяоцзюнь, муж ее младшей сестры, – тут же взяли его в оборот.

– Ну и в чем дело, зятек? – пихнул его своим бычьим плечом полицейский. – Не по-мужски это – женщину обижать, а?

– Она тебя, своячок, не бросает, – поддал сзади коленом судейский, – а ты, похоже, совсем совесть потерял!

Цзиньтун собрался было что-то сказать в свое оправдание, но получил удар кулаком в живот и, схватившись за него, рухнул на колени; изо рта брызнуло что-то кислое. А судейский своячок, будто демонстрируя прием из тешачжан223, рубанул ему ладонью по шее. В прошлом кадровый офицер, он десять лет прослужил в разведке спецназа и наловчился раскалывать кирпичи одним ударом. Рекорд у него был – три красных кирпича. «Спасибо еще, что пожалел, – мелькнула мысль. – Рубани он со всей силы, голова не отлетела бы, но кости переломал бы точно. Поплачь – заплачешь, может, бить не будут. Плач – проявление слабости, просьба о пощаде, а настоящие мужчины пощады не просят». Но они продолжали дубасить его, стоящего на коленях в слезах и соплях.

Ван Иньчжи просто убивалась, будто ей нанесли непоправимый ущерб.

– Будет тебе, сестренка, – утешал ее судейский. – Не стоит из-за таких, как он, расстраиваться. Разводись, и вся недолга, не трать на него молодость.

– А ты думал, подонок, нас, семью Ван, можно за пояс заткнуть? – подхватил полицейский. – Твою племянницу-мэра сняли, уже идет расследование. Кончилось времечко, негодяй, когда ты мог помыкать людьми, пользуясь своими связями.

Потом в результате тесного сотрудничества полицейского с судейским Цзиньтуна заставили начисто вылизать ошметки черепахи, яиц, ростков бамбука и прочее. Рис тоже пришлось собрать по зернышку и проглотить. Чуть что – сыпались тумаки. Так он и ползал по ковру, роняя слезы. «Ну как собака, – горько думал он. – Даже хуже. Собака делает это по своей воле и, значит, с удовольствием. А я подневольно. Не вылижешь – побьют, вылижешь не чисто – опять побьют. Какое тут удовольствие – издевательство одно! Собака языком себе помогает, вот у нее все запросто и получается. Но у меня-то язык не такой ловкий. Столько сил на всё надо! Так что с какой стороны ни глянь, с собакой мне не тягаться». Особенно он жалел, что вылил этот паршивый суп. Просто возмездие какое-то! Вот уж правду говорит народ: «Долги шестого месяца быстро возвращают»224, «Что посеешь, то и пожнешь», «Плотник несет кангу – заварил кашу, сам и расхлебывай».

Наконец он вылизал всё как требовали. Полицейский с судейским вытащили его из комнаты, проволокли по темному коридору, через ярко освещенный торговый зал и шмякнули на улице возле кучи мусора. Как выражались во время «культурной революции», «выбросили на свалку истории». Жалобно замяукала пара запаршивевших котят. Цзиньтун, извиняясь, кивнул им. «Мы с вами товарищи по несчастью, так что мне не до вас». В голову лез рецепт снадобья от парши, им когда-то пользовала народ матушка. «Кунжутное масло с медом, белок яйца и сера. Вроде еще что-то, но что? Проклятие, не вспомнить. Это всё смешивают и кладут на больное место. Когда масса засыхает, снова накладывают. Корка вместе с ней отваливается, и наступает улучшение. Людям это снадобье очень помогало, наверное и кошкам сгодилось бы. Тоже ведь млекопитающие. К сожалению, помочь вам не могу, – сокрушался он. – Матушку уже больше полугода не навещал. Уже полгода, как у Ван Иньчжи под домашним арестом». Он представил освещенное окно, пьянящий дух от куста сирени. «Эх, сирень, сирень! На солнце расцветаешь, под моросящим дождем издаешь тонкий аромат. Пахло сиренью в этот день в прошлом году или нет? Тогда Ван Иньчжи, полная печали, ходила взад-вперед перед витриной. А в этом году в это же время таким опечаленным стал я». Из окна доносился довольный смех ее родственничков. «У нее в Далане все схвачено, куда ни сунься – везде ангелы-хранители, мне с ней не совладать. Да и мне ли пытаться! Я кусок мягкого доуфу, “плакучая ива на берегу реки – один сломает, другой залезет”. Нет, не годится, это же стих о чувствах проститутки. А впрочем, почему не годится: ведь про революцию не говорят, что у нее есть начало и конец, так и среди проституток встречаются и мужчины, и женщины. Этот краснорожий молодец, которого Ван Иньчжи прячет в доме, разве не проститутка? Бабье паршивое. Меня не допускала до себя, а его-то допустит. Ходит вон голая, только бюстгальтер на лисьем меху – будто на груди выросли два огромных гриба-ежевика, “обезьяньи головы”. Ведь сумела же создать такую возбуждающую вещь. Мех длинный, огненно-рыжий, бесподобно мягкий. Всласть с этим краснорожим по ночам забавляется, паскуда! Подсобрать бы свидетельств и в суд на нее подать. А то вызвать этого краснорожего на дуэль на опушку соснового леска и драться с ним за свое доброе имя на шпагах или на пистолетах. В одной руке – шпага, в другой – шляпа, а в ней – алые вишни. Ешь их с наслаждением и косточки выплевываешь, чтобы выказать противнику крайнее презрение».

Вечер дождливый, как и в прошлом году, но нынче дождь более промозглый, наводящий уныние. По стеклу скатываются капли – как слезы, только в прошлом году это были ее слезы, а в этом – мои. При многопартийной системе правления банкуют по очереди: горлица заняла сорочье гнездо, гость становится хозяином. Кто знает, откуда я иду, и тем более – куда приду. Сколько вечеров бывает в жизни, когда нет дома, куда можно вернуться? В прошлом году я переживал, как она будет одна бродить по ночным улицам, а нынче это суждено мне. Пригрел змею на груди. Не нужно жалеть таких змеюк холодных. Всюду западни. Выберешься из одной и тут же попадешь в другую, еще страшнее. По жестокости женское сердце не превзойти никому. Нет, у матери сердце бодхисатвы. Ребенок, у которого есть мать, – сокровище. Я и по сей день сокровище. Живое, воплощенное. Пойду-ка я к пагоде, там вместе с матушкой будем собирать и продавать бутылки, есть что придется, зарабатывать на жизнь своим трудом. «А вот пустые бутылки – кто желает?» Деньги – грязь. Как говорится, до рождения не принесешь и в мир иной не захватишь. А что касается груди, то в ней тоже нет ничего такого, чтобы привязаться, – это ненасытная страсть, непомерная жадность. Чрезмерная любовь перерастает в ненависть, это и к груди относится. Дойдя до крайности, все обращается в свою противоположность. С грудью такая же история.

В тот день, когда я увидел этого краснорожего, Ван Иньчжи потчевала его изысканной едой. Кормила как на убой. Мне бы бросить ему железную перчатку… Но бросить было нечего. Надо было хоть кулаки сжать. Но он разулыбался во весь рот да еще по-дружески руку протянул. «Здравствуйте», – говорит. Я тоже поздоровался. А потом все же пожал ему руку. Околпаченный муж пожимает руку тому, кто ему этот зеленый колпак225 устроил. После взаимных приветствий начинаются изъявления благодарности. Словно урвал что-то по дешевке. «Эх ты, слабак! – яростно ругнул я себя под хлеставшим дождем. – В следующий раз никаких церемоний, а прямо в морду заехать, да так, чтобы искры из глаз посыпались, и нос, и рот расквасить!»

Голова уже вся мокрая от дождя, даже не заметил. Нос заложило – первый признак простуды. Живот подвело от голода. Надо было поднатужиться и съесть весь ужин – такой вкусный черепаховый суп, жалость какая! Да и Ван Иньчжи разошлась не без причины. Если муж ни на что не годен, жене ничего не остается, как брать всё в свои руки. Коли не можешь, то и не удивляйся, что алый персик свесился через ограду. Жил по-царски, и в целом жаловаться было не на что. Затеял скандал на пустом месте, вот и оказался в таком отчаянном положении. Вдруг еще можно что-то исправить? В конце концов она меня ударила, но я-то не ответил. Я неправ, что вылил суп, но ведь я его вылизал, ползая на коленях, и, считай, уже наказан. Вот рассветет, пойду и извинюсь. Перед ней и перед служанкой. Лежал бы сейчас, видел бы сны да похрапывал. Поделом мне: нечего рыпаться, как дурачок.