Мо Янь – Большая грудь, широкий зад (страница 136)
Он вспомнил про большой навес на здании кинотеатра «Жэньминь» – можно укрыться от ветра и дождя – и направился туда, уже почти утвердившись в решении пойти завтра к Ван Иньчжи и смиренно принести извинения. Дождь все лил, но на небе уже показались яркие звезды. Тебе ведь пятьдесят четыре, одной ногой в могиле, пора уж перестать переживать. Пусть хоть с сотней переспит – тебе-то что!
Перед входом в кинотеатр собралась компания молодежи. Сидя на рваных газетах и покуривая дешевые сигареты, они внимали какому-то волосатику средних лет – он читал стихи.
«Наше поколение умеет кричать, пусть держат нас за горло! – Поэт декламировал, рубя воздух рукой. – Наше поколение умеет кричать, хриплый голос оправлен в медь, это от культуры предков». – «Здорово!» – одобрительно выкрикивают молодые люди в потертых кожаных куртках. Где мужчины, где женщины – различить трудно, но это лишь для обычного человека. Цзиньтун отличает женщин по запаху – по запаху груди. Тело ниже пояса постоянно воспалено, белье слишком облегающее, воздух почти не проходит. А вот у «Единорога» всё в сеточку, кожа дышит. Повсюду расклеены объявления: «Опытный военный медик, специалист по венерическим болезням». Курят, вполне возможно, наркотики. На земле жестяные банки, в них – пиво. На газете – арахис, чесночная колбаса. Грязная рука с большим медным перстнем бренчит на гитаре, разливается песня: «Волк по духу я степной, мне ль быть псиной городской? Ла-лала, ла-ла-ла. Прежде выл в горах в полночный час, кости на свалках ищу сейчас. Ла-ла-ла, ла-ла-ла. Бу-ду-ду-ду, бу-ду-ду». – «Молодец!» С хлопком открываются банки с пивом, рвется наружу пышная пена, зубы с хрустом вгрызаются в колбасу. Такие городские песенки не новость. От американской молодежи шестидесятых они передались молодым японцам семидесятых, а от них – молодым тайваньцам. А вот от кого переняли их молодые китайцы девяностых? Вещает, будто исполненный учености телеведущий, который силится внушить что-то зрителю: «“Где Желтый журавль? Не вернется вновь”226, ждем солнца закат, когда тьма падет. А-а, а-а. В обломках эпоха, залечит кто раны? Из груды пера кто подушку набьет?» – «Здорово!» Они уже завелись, встают, покачиваясь и завывая, швыряют пустые банки в рекламный плакат. Рассыпался цокот копыт – это примчался ночной полицейский патруль. В сосновом леске на городской окраине завела песню кукушка: ку-ку, ку-ку. «Бу гоу, бу гоу227, в день из отрубей вотоу». «Год шестидесятый так просто не забыть: пекли лепешки из травы, батат давили пить». Из школьных припевок это самое раннее, что помнится. «Я вояка первый класс, из простых народных масс». «Я солдат, но я и блин228, лук внутри него один». «Вот такой уж я солдат, встал с горшка – не вытер зад». Из-за таких «псевдореволюционных стишков» у Ду Юцзы – а он из зажиточных крестьян – были крупные неприятности. Вызвали отца. Пожилой, сутулится, козлиная бородка, посох в руках. Приложил набедокурившему сынку, тот так и грохнулся наземь. «Ты что это здесь за коленца выкидываешь? Не мой это мальчишка, начальник, я его в храме бога-покровителя подобрал, не нужен он мне». – «Мало ли что не нужен». Исключили Ду Юцзы из школы. Плавал он великолепно: нырнет, бывало, и всю реку проплывет под водой. А когда отец его посохом отходил, так у него якобы язык отнялся. Двадцать лет не разговаривал. Вот ведь сила воли у человека – двадцать лет немым прикидывался! Отсюда и прозвище – Немой Ду. На улице Винного Источника открыл ресторанчик – так и называется – «У Немого Ду». Фирменное блюдо там – фрикадельки из говядины. Мясо отбивают и скатывают. И вкус отменный, и наедаешься. Теперь это одно из знаменитых даланьских блюд, про него специальная телепередача была. Матушка говорила: «Немой Ду – человек хороший. Когда Ша Цзаохуа в реку упала, разве не он ее вытащил?» Ша Цзаохуа родилась в сорок втором, значит, сейчас ей пятьдесят один. Где она теперь? Может, и в живых нет давно. А если жива, может, уже королевой воров стала? «Цепляющийся за жизнь старик все равно что тать». Кто это сказал? Знаток классической словесности, обучавший грамоте Сыма Ку. «Титьки Цзи Цюнчжи по мне, раскачать – и по спине». Ерунда, просто ненавидели ее. А грудь у нее была красивая. Печально, что нет ее уже. Люди без приглашения приходили проводить ее в последний путь. Хороший она была работник, неподкупный. Другой такой не будет. Восток уже побелел, как рыбье брюхо. На площади блестят лужи. «Настоящий мужчина должен быть гибким и уметь приспосабливаться. Повинную голову меч не сечет. Маху я дал. Не человек я, а скотина, верно ведь?» – приговаривал он, звонко шлепая себя по щекам. На колпак фонаря села майна из центра «Дунфан», нахохлилась и звонко чихнула.
Ван Иньчжи смотрела на мое заплаканное и опухшее от пощечин лицо с прежней презрительной улыбочкой и никак не выказывала намерения простить меня. Одетая в куртку с окошечками на груди наподобие той, что носила матушка, когда кормила меня, эта холодная притворщица наблюдала за моим представлением, поигрывая той же связкой золотистых ключей. Надо признать, у нее просто талант дизайнера. Матушка лишь прорезала в большой бабкиной куртке два отверстия для удобства, а Ван Иньчжи развила эту идею в целое шоу. Края двух круглых отверстий на груди изумрудной однобортной куртки в цинском стиле, отороченной цветастой каймой, искусно соединялись с чашечками бюстгальтера, на котором красовалась ярко-розовая вышитая марка «Единорога». Просто гуйлиньский пейзаж229, по-бандитски разнузданный шедевр. Это была торжественная провокация, сексуальная красота. Но что еще более важно – устраняется интимная природа бюстгальтера, его соответствие или несоответствие времени года, он становится важной составной частью щегольского модничанья. Женщинам приходится постоянно учитывать цвет бюстгальтера. Переодеваешься – тут же меняешь и бюстгальтер. В результате бюстгальтеры покупают круглый год и спрос на них возрастает во много раз. Теперь ясно, что бюстгальтер на лисьем меху придуман не только чтобы соблазнить краснорожего. Это бизнес, эстетический подход, позволяющий, независимо от времени года, подчеркнуть самое прекрасное в женщине, окружить ее заботой. Я понял: позиции Ван Иньчжи неуязвимы.
– Иньчжи, говорят, один день в супружестве – сто дней любви и уважения, – со всей искренностью проговорил я. – Может, дашь мне шанс начать всё заново?
– Вся закавыка в том, – усмехнулась она, – что мы ни дня не жили как муж и жена.
– А в тот раз, – вспомнил я вечер седьмого марта девяносто первого года, – тот раз не считается?
Она, видно, тоже вспомнила тот вечер.
– Нет, не считается! – заявила она, залившись краской, будто ее страшно оскорбили. – Это была бесстыдная попытка изнасилования! – И закрыла лицо руками – привычное с того вечера движение. А может, закрывая так лицо, она следила за мной сквозь пальцы.
В ту ночь я сосал грудь до рассвета, пока на занавески не упали алые отблески зари. Щеки уже ныли и опухли. Она стояла голая, как беременная самка вьюна – скользкая, золотистая, в черных пятнышках и разводах. При каждом вдохе и выдохе ее сочащиеся кровью соски, эти плавники вьюна, ритмично, жалко подрагивали. Когда я попытался надеть на них тот самый голубой бюстгальтер, она, дернув плечом, бросилась на кровать и разразилась рыданиями. Торчащие лопатки, глубокая впадина позвоночника. Шершавый, чешуйчатый зад. Я попытался накрыть ее одеялом. Она вытянулась, как вытягивается карп или вьюн, и, как вьюн, соскользнула с кровати. Закрыв лицо руками, она с плачем рванулась к двери. Завывала так громко, что напугала меня до смерти: стыд-то какой, как людям в глаза смотреть! Трудно даже представить, что будет, если из кабинета Шангуань Цзиньтуна в слезах, закрывая лицо руками, выбежит нагая женщина. Ясное дело – полубезумная. Проспект на рассвете весь в лужах, мокнут похожие на гусениц цветки тополя, прохладно, и на улицу выходить не хочется. Международный женский день – день защиты женщин. И чтобы она выбежала у меня в таком виде?! Да десяти минут не пройдет, как, окровавленная, будет валяться на дороге. Она и не думает об опасности. Машина собьет или сама под нее попадет – да и какая, собственно, разница. Словно наяву, слышу жуткое чавканье врезающейся в ее тело машины. Ну как в Австралии сбивают кенгуру. Но кенгуру хоть от роду неодетые. Сломя голову бросаюсь за ней и пытаюсь оторвать ее руку от двери. Она яростно сопротивляется, бьет меня головой в грудь, кусается. «Пусти! Жить не хочу! Дай мне умереть!» – верещит она. Меня охватывает глубочайшее отвращение к этой женщине, строящей из себя невинную девочку. Еще ужаснее то, что она начинает колотиться головой в дверь и с каждым разом все сильнее, так, что гул стоит. Я тогда страшно перепугался: а ну как разобьет себе голову и помрет? Шангуань Цзиньтуну тогда снова прямая дорога в лагерь, минимум лет на пятнадцать. А это с концами. Дело, конечно, не в том, расстреляют или посадят, главное – из-за меня женщина на грани жизни и смерти. Ну и болван же я! На кой ляд надо было пускать ее! Но лекарства от запоздалого сожаления не продают, так что первым делом надо успокоить, умиротворить эту совершенно одинокую, не щадящую себя женщину. «Барышня, – обняв ее за плечи, торжественно-печально говорю я, – позволь мне взять на себя заботу о тебе». Она уже не вырывается, но продолжает всхлипывать: «Ты мой суженый, буду являться тебе после смерти». – «Барышня, мы оба издалека, и оба страдаем, встретились, хоть друг друга не знаем230. Пойдем и распишемся, оформим наш брак». – «Не надо, не надо мне твоего сострадания!» А безумие уже сошло с ее лица, смотрит как ни в чем не бывало, я даже оторопел.