Мо Янь – Большая грудь, широкий зад (страница 137)
А из-за того, что она назвала случившееся седьмого марта «бесстыдной попыткой изнасилования», аж зло разобрало. Какая может быть привязанность к женщине, которая, чуть что, морду воротит и знать никого не хочет? Ты и так всю жизнь сопли пускал, Шангуань Цзиньтун, хоть раз можешь проявить твердость? Пусть забирает салон, пусть забирает всё, тебе нужна лишь свобода.
– Что ж, когда подаем на развод?
Она достала лист бумаги:
– Тебе нужно лишь поставить подпись. От доброты душевной даю тебе тридцать тысяч на переезд и обустройство. Давай, подписывай.
Я поставил подпись. Она передала мне чековую книжку на мое имя.
– В суде присутствовать надо?
– Обо всем позаботились, – усмехнулась она и сунула мне уже оформленное свидетельство о разводе. – Ты свободен.
Когда мы с краснорожим столкнулись нос к носу, то обменялись церемонными улыбочками и молча разошлись. Занавес в этом театре наконец опустился. Тем же вечером я вернулся к матушке.
Незадолго до ее кончины мэру Даланя Лу Шэнли предъявили обвинение в получении взяток в особо крупных размерах и приговорили к смертной казни с отсрочкой исполнения приговора на год. Посадили за взятки и Гэн Ляньлянь с Попугаем Ханем. Их проект «Феникс» оказался масштабной аферой. Стомиллионные займы, которые Лу Шэнли своей властью выделяла центру «Дунфан», Гэн Ляньлянь тратила на взятки, а то, что оставалось, проматывала. Говорили, что только проценты по долгам составили четыре миллиона. Долги они так и не вернули, но банки не устраивало банкротство Центра, не хотели этого и городские власти. Птицы разлетелись из этого шутовского Центра, загаженный птичьим пометом и усыпанный перьями двор зарос бурьяном. Все, кто там работал, устроились в других местах, а Центр продолжал существовать – на бумаге. По-прежнему начислялись проценты на проценты, никто не смел обанкротить его, и никому было не по карману его приобрести.
Неведомо откуда появилась Ша Цзаохуа, о которой не слышали много лет. Она следила за собой и выглядела лет на тридцать. Когда она навестила матушку в хижине у пагоды, та встретила ее с прохладцей. А потом Ша Цзаохуа устроила Сыма Ляну сцену любви до гроба в классическом стиле. Она сохранила стеклянный шарик, который он якобы подарил ей в знак своих особых чувств. Предъявила и зеркало, подарок от нее, сказав, что до сих пор по-детски привязана к брату. У Сыма Ляна, который вернулся и жил в президентском люксе на последнем этаже отеля «Гуйхуа-плаза», забот был полон рот, он и не помышлял вести разговоры о каких-то там чувствах. Но Ша Цзаохуа липла к нему как банный лист и довела до того, что однажды он аж взревел: «Милая сестренка, что ты вообще себе воображаешь? Денег тебе не нужно, одежды и украшений тоже. Чего же ты хочешь?!» Стряхнув руку Ша Цзаохуа с лацкана пиджака, он, разозленный, плюхнулся на диван. При этом случайно задел ногой пузатую вазу с узким горлышком. Водой залило весь стол, намочило ковер на полу, а стоявшие в вазе розы в беспорядке рассыпались по столешнице. Ша Цзаохуа в тонком, словно крылья цикады, черном платье опустилась на колени перед Сыма Ляном и впилась в него своими чернолаковыми глазами. Он тоже уставился на нее: точеная головка, шея тонкая, гладкая, лишь несколько еле заметных морщинок. У Сыма Ляна был немалый опыт по женской части, и он знал, что именно шея выдает возраст женщины. У пятидесятилетних она смахивает если не на жирный кусок колбасы, то уж на трухлявый ствол точно. Как Ша Цзаохуа удалось в ее пятьдесят сохранить шею такой стройной и гладкой, непонятно. Взгляд Сыма Ляна спустился с шеи на впадинки пониже плеч, на скрытые под платьем груди. С какой стороны ни глянь, пятьдесят с лишним ей не дашь: просто цветок, который долго хранили в холоде, бутылка османтусовой231 настойки, пролежавшая полвека в земле под гранатовым деревом. Цветок, ждущий, чтобы его сорвали, загустевшее вино, готовое, чтобы им насладились. Протянув руку, Сыма Лян дотронулся до обнаженного колена Ша Цзаохуа. Она застонала и залилась краской, подобно небу на вечерней заре. С отчаянием героя, презревшего смерть, она вскочила и нежно обвила его шею, прижалась пылающей грудью к его лицу и стала тереться о него, да так, что нос у Сыма Ляна взмок, а на глазах выступили слезы.
– Я тридцать лет ждала тебя, братец Малян, – прошептала она.
– Ты, Цзаохуа, эти штучки брось… – выдохнул он. – Ну прождала тридцать лет, жуткое дело, но я-то при чем?
– Я девственница, – произнесла Ша Цзаохуа.
– Воровка – и девственница! – поразился Сыма Лян. – Да если ты девственница, я из этого окна выпрыгну!
Ша Цзаохуа расплакалась от обиды, приговаривая что-то себе под нос, вскочила, выскользнула из упавшего на пол платья, как змея из своей старой кожи, и улеглась навзничь на ковер с криком:
– Валяй, проверяй, и если я не девственница, из этого окна выпрыгну я!
– Ну и дела, бывает же такое, – бормотал непослушным языком Сыма Лян над распростертым перед ним телом старой девственницы. – Ты, ети его, и впрямь, что ли, девица… – Тон был язвительный, но он был явно тронут.
Счастливая Ша Цзаохуа лежала на ковре, распластавшись, как мертвая, и не сводила с Сыма Ляна зачарованного взгляда влажных глаз. В номере пахнуло кисловатым запахом перезрелой плоти. Теперь стало видно, что тело Ша Цзаохуа сплошь в морщинах, а на чистой коже то тут, то там проступили старческие пигментные пятна.
Не успел Сыма Лян прийти в себя, как распахнулась дверь и, выпятив огромный живот, вошла актриса городской труппы маоцян. Если бы не живот, фигура у нее была бы просто прекрасной, можно сказать стройной. Губы распухшие, вывороченные, на щеках большие пигментные пятна, похожие на прилипших намертво бабочек.
– Ты кто такая? – безразлично бросил Сыма Лян.
Актриса разревелась. Уселась на ковер и, всхлипывая, похлопала себя по животу:
– Всё из-за тебя, ты меня обрюхатил.
Полистав записную книжку, Сыма Лян нашел нужную запись: «Вечером пригласил актрису оперы маоцян. К концу встречи обнаружил, что презерватив порвался».
– Вот ведь какая, ети его, некачественная продукция! – выругался он. – Одна морока людям!
И тут же, схватив актрису за руку, повел ее из номера.
– Куда ты меня? – вырывалась она. – Никуда я не пойду, людям в глаза смотреть стыдно!
Взяв ее за подбородок, он угрожающе произнес:
– А ну веди себя хорошо, чтобы я твоего нытья не слышал!
Перепуганная актриса умолкла. Вслед донесся хриплый зов Ша Цзаохуа:
– Братец Малян, не уходи…
Сыма Лян махнул рукой, оранжевым жуком подкатило такси. Бой в красной униформе и желтой шапочке распахнул дверцу, и Сыма Лян запихнул актрису в машину.
– Куда едем? – повернулся к нему водитель.
– В Ассоциацию потребителей.
– Не поеду я, не поеду! – завизжала актриса.
– Почему это? – устремил на нее сверкающий взгляд Сыма Лян. – Дело честное и достойное.
Оставляя за собой облако пыли, такси неслось по проспекту. По обеим сторонам мелькали строительные площадки – одни дома сносили, другие возводили. Здание Банка промышленности и торговли уже наполовину снесли, и несколько запорошенных серой пылью сезонных рабочих, похожих на резиновые куклы, механически, без особого напряжения, махали кувалдами, долбя стену. Осколки кирпичей отлетали аж на середину дороги и глухо стукались о колеса машин. Из окон шикарных ресторанов в промежутках между стройплощадками шел густой винный дух, да такой, что придорожные деревья раскачивались. Нередко в окне появлялась раскрасневшаяся физиономия и изрыгала кашеподобную массу всех цветов радуги. Под окнами в надежде поживиться собирались своры бездомных собак.
Движение на дороге было плотное, и водитель лихорадочно давил на клаксон. Сыма Лян, ухмыляясь, смотрел в окно и не обращал внимания на всхлипывающую актрису. В самом центре города, около площади с круговым движением, машина чуть не столкнулась с грузовиком – он ехал как танк, и ему ни до кого не было дела.
– Мать твою разэтак! – выругалась, высунувшись из окна, водитель грузовика, краснощекая девица в белых перчатках.
– Что-что? – презрительно переспросил таксист.
Сыма Лян опустил стекло и, плотоядно уставившись на девицу, крикнул:
– Барышня, со мной порезвиться не желаешь?
Та пару раз отхаркнулась и плюнула, метя ему в лицо. В кузове, покрытом проволочной сеткой, в клетках вопили и прыгали обезьяны с зеленоватой шерсткой.
– Вы откуда, братишки? – заорал в их сторону Сыма Лян. – И куда? – Те лишь корчили ему рожи.
– С птичьим центром не вышло, теперь на мартышек переключились, – прокомментировал таксист.
– И кто же это обезьяний центр создает? – заинтересовался Сыма Лян.
– Ну а кто еще на это способен? – Таксист круто заложил руль, и машина пролетела впритык к ноге девицы на мотоцикле. Ослик, тащивший следом тележку, с перепугу обделался, а сидящий на облучке старик-крестьянин отпустил пару крепких словечек. В палящий майский зной он был в черной шапке из собачьего меха. На тележке стояли две большие корзины золотистых абрикосов.
Таща актрису за руку, Сыма Лян ввалился в городскую Ассоциацию потребителей. Актриса брыкалась изо всех сил, но с силачом Сыма Ляном справиться было непросто. Сотрудники Ассоциации в это время резались в карты – три женщины против одного мужчины. У мужчины на лысой, как бильярдный шар, голове было прилеплено множество полосок белой бумаги232.