Мо Янь – Большая грудь, широкий зад (страница 134)

Цзиньтун схватил кружку и хотел запустить в телевизор. Но высоко поднятая рука автоматически изменила направление, кружка ударилась в обитую бархатом стену и целой и невредимой почти беззвучно отскочила на напольный ковер, чуть окропив стену и экран темно-красным чаем.

Одна скрученная чаинка прилипла на двадцатидевятидюймовый экран цветного телевизора между ртом и грудью Ван Иньчжи, как борода. «Госпожа главный управляющий, а вы носите бюстгальтеры “Единорога”?» – игриво спросила скалозубая ведущая. «Конечно», – без тени смущения подтвердила Ван Иньчжи. И будто бессознательно, а на самом деле специально чуть поправила свои прекрасные по форме, величественно вздымающиеся, а на самом деле поддельные груди. Опять же – бесплатная реклама. Реклама хорошая, в отличие от самих бюстгальтеров «Единорог», и грудь хозяйки «Единорога» Ван Иньчжи тому подтверждение. «Госпожа главный управляющий, а в семейной жизни вы счастливы?» – продолжала скалозубая. «Не очень, – был откровенный ответ. – У моего супруга психическое расстройство, а так он человек славный, добросердечный».

– Что ты несешь! – заорал Цзиньтун на красовавшуюся в телевизоре Ван Иньчжи, аж подскочив с дивана. – Интриганка! В лицо красивые речи говоришь, а за спиной злодействуешь! Под домашний арест меня посадила!

Оператор показал Ван Иньчжи крупным планом, и на лице у нее появилась злобная усмешка, словно она знала, что Цзиньтун смотрит эту передачу.

Он выключил телевизор и, заложив руки за спину, стал метаться по комнате, как обезьяна в клетке, а в душе разгоралось пламя негодования: «“Психическое расстройство!” У самой, мать твою, психическое расстройство, сама душевнобольная от носа до хвоста, внутри и снаружи! Не получается у меня, видите ли. Все у меня получается! Ты не даешь, шлюхино отродье! Тебя и женщиной-то не назовешь, просто шинюй213, жабья икра двуполая, малофья черепашья. Кипятком бы тебя окатить! И ходишь как кукла механическая, как вояка вышколенный – кругом, шагом марш!» Он топал по ковру так, что пыль от овечьей шерсти столбом стояла. А душа уже воспарила, как голубь в свободном полете, над площадью перед входом в городскую мэрию.

Снова весна с ее моросящим дождем. Летя среди этой мороси, он снижается на платан с краю площади и становится свидетелем невероятно смелого выступления душевнобольного. Люди окружают его, похохатывая, словно зрители на представлении дрессированной обезьянки.

«Граждане налогоплательщики! Они, эти разжиревшие на народной крови клопы вонючие, называют меня душевнобольным. Да-да, всякого здравомыслящего человека они отправляют в психушку, это для них обычное дело. Братья и сестры, друзья, соратники! Раскройте глаза и оглянитесь вокруг, посмотрите, как переплывает к ним в мошну общественная собственность, как они наживаются на крови и поте народном! На один бюстгальтер тратят столько, сколько мне хватит на полгода, чтобы прокормиться. А за один присест съедают столько, сколько мне хватило бы месяца на три. Кругом одни рестораны, кругом взятки и коррупция, кругом злоупотребления. Пару лет мэром – сто тысяч юаней. Земляки! Вижу, ваши головы посветлее моей будут, вот вам в вены соломинки и вставляют одну за другой. Они мечтают стать морем, которое вовек не наполнишь. Разомкните затуманенные сонной одурью глаза, земляки, окиньте взглядом ужасающую действительность!»

Мелкие капли дождя увлажнили бледный высокий лоб. Стальной расческой он провел по убеленным сединой волосам, и капельки воды скатились подобно каплям лаврового масла. Как гласит пословица: «Дождь весной как масло дорог, летний льет на всяк пригорок». «Никакой я не душевнобольной, в голове все ясно и понятно до такой степени, что самому страшно. Я понимаю, что мне не вырваться из сетей, сплетенных из денег и гениталий, они расставлены повсюду, и конец меня ждет безрадостный. Сегодня я выступаю перед вами, а завтра, может, сдохну на свалке, как бешеный пес. Если умру, не оплакивай меня, милая, долгими ночами в нескончаемых снах, один я у тебя. Но я буду и дальше жить и бороться».

Он достает из-за пазухи рожок и, надувая щеки, звонко трубит. Заслышав боевой сигнал, братья и сестры в едином порыве выступают на бой. «Разобьем дьяволов, уничтожим японский империализм!», «Отстоим мир, защитим родину!»214. Трубя, он шагает по краю широкой площади. Мимо сплошным потоком несутся автомобили, спешат по делам люди. Ты паришь у них над головами, перья в блестящих капельках воды. На лужайке ковыляют счастливые малыши. Старичок пенсионер запускает под дождем воздушного змея. «Долой главаря городских коррупционеров Лу Шэнли!» – воздев руку, кричит он. На него с лаем кидается брошенный хозяевами пекинес. «Долой Гэн Ляньлянь, проматывающую трехсотмиллионные кредиты! Долой витающего в облаках фантазера Попугая Ханя! Долой “Единорог”! Очистимся от желтой скверны215, возродим духовную культуру! Долой плейбоя Шангуань Цзиньтуна!»

В испуге Цзиньтун взмахивает крыльями и пулей взмывает под облака. Он-то хотел, оборотившись птицей, найти родственную душу, а тут – нате вам! – нашел заклятого врага. И, охваченный целой бурей переживаний в тот весенний вечер тысяча девятьсот девяносто третьего года, он в полном изнеможении валится на ковер у себя в кабинете – подделку под старину – и тихо поскуливает.

От слез на ковре уже образовалось мокрое пятно размером с плошку, когда дверь открылась и вошла служанка-филиппинка. Ее предки торговали в Гаоми шелками из южных морей216, и в ее жилах текла китайская и малайская кровь. Смуглая, с вечно озабоченным лицом и пышной грудью, характерной для женщин из тропических стран, по-китайски она объяснялась с грехом пополам. Ван Иньчжи специально приставила ее ухаживать за Цзиньтуном.

– Пожалуйте ужинать, господин. – Из корзинки на столе появились чашка клейкого риса, тушеная баранина с турнепсом, жареные креветки «хай ми»217 с зеленью и черепаховый суп. – Прошу вас, господин, – подала она палочки – имитацию под слоновую кость.

От еды поднимался пар, но есть не хотелось.

– Вот скажи мне, что я такое? – поднял он на служанку красные от слез глаза.

Та в испуге застыла, опустив руки:

– Господин, я не знаю…

– Шпионка! – В ярости он швырнул палочки на стол. – Ван Иньчжи подослала тебя шпионить за мной!

– Господин… господин… – в ужасе лепетала служанка, – я не понимаю… не понимаю…

– Яд замедленного действия в еду подложила, хочешь отравить, чтобы я сдох потихоньку, как индюк, как панголин! – Он шмякнул еду на стол, а суп выплеснул на служанку: – Вон! Вон отсюда! И чтоб я тебя больше не видел, сучка шпионская!

С мокрой и липкой от супа грудью та, плача, выбежала из кабинета.

«Ах ты контра, Ван Иньчжи, ах ты враг народа, кровопийца, вредитель, не прошедший четырех чисток218, архиправый элемент, захвативший власть каппутист219, реакционный буржуазный авторитет в науке, разложившийся и переродившийся элемент, классово чуждый элемент, оторванный от практической деятельности паразит, шут гороховый, пригвожденный к позорному столбу истории, бандит, предатель китайского народа, хулиган, прохвост, скрытый классовый враг, монархист, верный и почтительный потомок Кун Лаоэра220, поборник феодализма, неистовый сторонник реставрации рабовладельческого строя, рупор вымирающего помещичьего класса…»

Собрав в кучу все слова и выражения, которые использовались для политических обвинений и которые отложились в голове за несколько десятков беспокойных лет, он одно за другим обрушивал их на голову Ван Иньчжи. Он словно видел ее перед собой, будто согнувшееся, усеянное червоточинами деревце на популярной карикатуре. «На твоем теле червоточин нет, зато оно сплошь усыпано родинками, черными, отвратительными. Как небо звездами июльской ночью. “Небеса уж звезд полны, ярко блещет серп луны, На собрании бригады доложить обиды рады”221. А ну выходи, Ван Иньчжи, поглядим сегодня, кто кого! Или рыбка сдохнет, или сетка лопнет. Или тебе конец, или я не жилец! Как говорится, вышли на битву два войска, и победит сильнейший. Подумаешь, голову снесут, только и делов, что шрам с плошку!»

Тут открылась дверь, и на пороге возникла Ван Иньчжи собственной персоной со связкой золотистых ключей в руке.

– А вот и я, – презрительно усмехнулась она. – Есть вопросы – выкладывай.

– Убить тебя готов! – собрав все мужество, выдохнул Цзиньтун.

– Ну герой! – хмыкнула она. – Если тебе хватит смелости убить человека – зауважаю.

Гадливо обойдя грязь на полу, она без тени страха подошла к нему, огрела связкой ключей по голове и понесла:

– Скотина неблагодарная! Он еще чем-то недоволен, а? Я ему самое роскошное жилье в городе предоставила, стряпуху наняла специально – только руку протяни и рот разевай! Живешь припеваючи, как царственная особа, чего еще нужно?

– Мне нужна… свобода… – выдавил из себя Цзиньтун.

Ван Иньчжи на миг застыла, а потом громко расхохоталась.

– Я твоей свободы не ограничиваю, – сурово проговорила она, отсмеявшись. – Проваливай хоть сейчас!

– С какой стати? Салон мой, это ты проваливай!

– Не возьми я бизнес в свои руки, – хмыкнула Ван Иньчжи, – ты давно бы уже обанкротился, даже с сотней салонов. И у тебя еще хватает совести говорить, что салон твой. Целый год уже кормлю его, не бросаю. Ну а раз тебе нужна свобода, пожалуйста, бери, но здесь сегодня вечером будет другой человек.