Мо Янь – Большая грудь, широкий зад (страница 130)
Они выстроились в очередь и стали подходить ко мне одна за другой. Как во всем мире не найти двух одинаковых листьев на дереве, так нет и совершенно одинаковых грудей. Семь пар, разных по форме, разного цвета, со своими особенностями и запахом. «Раз уж мой племянник потратился, – думал я, – нужно попользоваться на всю катушку, поддержать его добрые намерения». На лица я даже и не смотрел: лицо женщины – это лишние хлопоты. Глянул на грудь – считай, посмотрел в лицо; ухватил ртом сосок – все равно что ухватил душу.
Будто маммолог на приеме, Цзиньтун сначала оценивал форму груди в целом, потом прощупывал обеими руками, щекотал, чтобы проверить степень чувствительности к раздражению, искал, нет ли уплотнений. В конце принюхивался к запаху в ложбинке меж грудей, попеременно целуя и ухватывая ртом сосок. Когда он ухватывал сосок, большинство начинали постанывать и изгибаться в талии. Но были и такие, что оставались совершенно безучастными.
В последующие полторы недели Сыма Лян ежедневно снимал от трех до двадцати одной женщины, оголявших грудь, чтобы я мог их осмотреть. Далань, вообще-то, городок небольшой, и дамы такого рода занятий тоже наперечет. Поэтому в последние несколько дней заявлялись те, что уже были, только с другими прическами и в другом наряде. Сыма Ляна они надуть могли, но уж никак не Цзиньтуна, у которого по грудям уже целый реестр заведен. Но выводить их на чистую воду не хотелось, и так им непросто живется, все хлебнули лиха. К тому же мудрец сказал: «Повторяя старое, познаёшь новое»206. Повторение – мать учения. Пить каждый день определенный сорт чая – наслаждение, но, если постоянно пить один и тот же сорт, это легко может перерасти в зависимость.
К последнему дню руки совсем обессилели, а пальцы натер до кровавых пузырей. Все это многообразие грудей я разделил на семь больших категорий, как расставляют в аптеке снадобья традиционной медицины. Каждая большая категория подразделялась на девять помельче, а остальное я классифицировал как особую статью. Такие, как Одногрудая Цзинь, например. Или, как я обнаружил тогда, набитые какой-то химией. Твердые, как застывший гипс, абсолютно безжизненные. Страшное дело! Сразу вспомнилась стальная грудь Лун Цинпин. Только даже ей до такого далеко. У той хоть кожа была, пусть и железная. А эта что: с виду хоть куда, а дотронешься – ужас! Твердая-претвердая, аж звенит. «Осторожно – стекло», «Не кантовать», «Боится сырости», «Беречь от огня». Она сконфузилась и, казалось, вот-вот разрыдается. Я не стал ничего говорить. Сдерживая отвращение к этой ненастоящей груди, я, как обычно, пощупал ее, прильнул губами. Я спасал ее репутацию среди товарок и понял, что она мне признательна. Ладно, какие тут церемонии, люди не забывают, когда их выручают, а что самому пришлось чуть пострадать, так это ерунда. Творишь добро – не жди воздаяния, на Небесах все известно.
– Ну как, дядюшка, – смеялся Сыма Лян, – почти прошла твоя одержимость? В Далане мы это добро вроде всё выбрали. А не прошла – давай в Париж смотаемся, наведу тебе тамошних грудастеньких, порезвишься.
– Хватит, хватит. Такое и во сне не приснится, а тут наяву. Все ладони в волдырях. И губы не шевелятся.
– Я же говорил, никакая это не болезнь, – усмехнулся он, – а лишь мучительная, нормальная физиологическая потребность, которую долгое время не удавалось утолить. Думаю, дядюшка, теперь ты баб насмотрелся, и это уже не будет доставлять тебе столько беспокойства, верно? Эти бабские штуковины, с одной стороны, вроде бы устроены достаточно сложно, а с другой – всё проще простого. Ну, как улей у пчел, приспособление для производства молока. Когда они выпростаны наружу, ничего красивого в них и нет. Верно, дядюшка? Ты ведь у нас специалист, а я профан, – как говорится, машу топором у ворот Баня207.
– Ты тоже специалист.
– Мой конек не груди щупать, – без тени смущения заявил он. – У меня хорошо получается женщин оприходовать. Те, кто прошел через мою постель, век меня помнить будут. Так что если рай существует, я после смерти наверняка буду там самым почетным гостем. Сам посуди: я доставляю женщине самое утонченное, самое высокое физическое наслаждение и к тому же плачу баснословные деньги. Как ты считаешь, разве я не самая добродетельная персона в истории человечества?
Тут в спальню к нему вошли, как говорится, в легкой повозке по знакомой дорожке две изящные девицы.
– Обожди чуток, дядюшка, – подмигнул он. – Вот закончу с добрыми деяниями, нужно еще поговорить с тобой кое о чем важном.
Через несколько минут обе девицы уже кричали, ничуть не сдерживаясь.
Родила меня мать родная, а понимает Сыма Лян. С головой, переполненной исключительными, ни с чем не сравнимыми сведениями о груди, Цзиньтун начал воспринимать мир по-другому, тоньше реагировать, избавился от тревог, кожа стала не такая сухая, он будто разом помолодел на несколько десятков лет.
– Ну что, дядюшка? – улыбнулся Сыма Лян, сидя на широком диване из натуральной кожи и попыхивая сигарой с филиппинского острова Лусон. – Как себя чувствуешь?
– Чувствую великолепно, как никогда, – с глубокой благодарностью ответил я.
– Хочу, дядюшка, довести начатое до конца. Ступай переоденься, покажу тебе кое-что.
Супердлинный роскошный «кадиллак» доставил нас с Сыма Ляном в оживленный торговый район Даланя. Лимузин остановился перед новым, еще не открывшимся салоном дамского белья. Толпа зевак окружила похожий на драконовую лодку208 лимузин, а Сыма Лян подвел меня к салону. Через огромные стеклянные витрины от пола до потолка, заполненные манекенами, просматривался каждый уголок в торговом зале. Над входом – вывеска витиеватой каллиграфией: «Салон бюстгальтеров “Красота”» и еще: «Великолепные изделия, лучшие в мире. Здесь и мода, а еще больше – искусство».
– Ну как тебе, дядюшка?
Пытаясь догадаться, что имеется в виду, и не скрывая душевного волнения, я бухнул:
– Замечательно!
– Ну, теперь ты хозяин этого салона.
Я это предчувствовал, но все же он застал меня врасплох:
– Не подхожу я для этого, куда мне!
– Дядюшка, – улыбнулся Сыма Лян, – ты спец по женским грудям, и никто в мире не сумеет лучше тебя продавать бюстгальтеры.
И он повел меня через бесшумно открывающиеся и закрывающиеся двери в просторный зал. Внутри еще продолжались отделочные работы. Стены в огромных зеркалах; всё отражается, как в зеркале, и на потолке из какого-то металла. Висячие, настенные светильники – все имеет форму груди. Несколько рабочих как раз протирали стекла шелковой ватой. Подбежавший прораб отвесил подобострастный поклон.
– Если что-то не устраивает, дядюшка, говори, – предложил Сыма Лян.
– «Красота» не очень, слишком избито.
– Ты эксперт, – согласился Сыма Лян. – Предлагай свое.
– «Единорог», – вырвалось у меня. – «Единорог. Большой мир бюстгальтеров».
Сыма Лян удивленно уставился на меня. А потом усмехнулся:
– А ведь эти штуковины, дядюшка, они всегда парами!
– «Единорог» хорошо звучит. Мне нравится, – повторил я.
– Ты хозяин, тебе и решать, – только и сказал Сыма Лян. – Срочно сделать новую вывеску, – повернулся он к прорабу. – Теперь будет не «Красота», а «Единорог». «Единорог», «Единорог»… – хмыкнул он. – Неплохо, неплохо. Видишь, дядюшка, ты как раз то, что надо. Я такое стильное название в жизни бы не придумал, хоть режь. Давай выкладывай, если еще чем недоволен, ты – главный, нужно, чтобы чувствовалась хозяйская рука.
Еще не войдя в салон, я понял: манекены в витринах – первый класс, сексуальные донельзя, и бюстгальтеры на них несравненной красоты, но вот беда: эти болваны изготовители схалтурили и оставили их без сосков. Я так и сказал, указав на них:
– У манекенов вот – груди есть, а сосков нет.
– Как так? – удивился Сыма Лян. – А ну принесите один посмотреть!
Ему бегом принесли манекен в отличном бюстгальтере: подкладка из золотистого бархата, вышит красными цветочками, верхняя половина – в сеточке из золотой нити, внизу – эластичная подпорка. Придраться не к чему. Скрывать такой бюстгальтер верхней одеждой – просто издевательство над красотой. Сыма Лян стащил бюстгальтер с манекена и обнаружил лишь два вздутия в форме маньтоу209. И всё.
– Это просто скандал! – разозлился Сыма Лян. – Что за женщины без сосков! Все заменить, изготовить новые.
– Господин Сыма, манекены… они все такие… – почтительно доложил один из работников салона.
– Не годится, – сказал Сыма Лян. – Чтобы сделали мне всё заново, чтобы все было как у людей, – где что должно быть, чтобы было! – И спихнул манекен, на котором остались лишь золотистые в цветочек трусики, на пол: – И скажите, чтобы были как настоящие – не только с сосками, но чтобы моргали, улыбались и говорили. Мать-перемать, ведь и нужно-то всего – чуть больше потратиться!
Дядюшка, – теребил он меня за руку, когда мы сели в «кадиллак», – какой ты умница. – Я смущенно улыбнулся, а он продолжал: – Одногрудую Цзинь помнишь? Вот кого было бы здорово заполучить и выставить в витрине.
– Я с ней уже порвал.
Тут Сыма Лян хлопнул себя по лбу:
– Ну и ну! Как я мог забыть! – И он оживленно заерзал на сиденье. – Дядюшка, есть хорошая мысль! Ага… – Он расхохотался, явно довольный, и погрузился в открывшиеся ему прекрасные перспективы.