Мо Янь – Большая грудь, широкий зад (страница 132)

Седьмое марта тысяча девятьсот девяносто первого года. Вечер. Льет весенний дождь. Шангуань Цзиньтун, управляющий салоном «Единорог. Большой мир бюстгальтеров», полон замыслов, идеи проносятся в голове одна за одной. Он с довольным видом расхаживает по торговому залу, где уже погашен свет. С верхнего этажа доносятся разговоры и смех продавщиц.

«Торговля в салоне идет вовсю, рекламная акция с живыми манекенами в текстильной промзоне прошла с большим успехом. С моей легкой руки в Далане все на титьках просто помешались. Женщинам страсть как хочется, подобно русским танцовщицам, разгуливать по улицам в одних бюстгальтерах. На помолвку наследника вице-мэра с актрисой городской труппы оперы маоцян Мэн Цзяоцзяо закупили семьсот семьдесят семь изысканных бюстгальтеров. Продажи значительно выросли, деньги потекли. В салоне уже не хватает персонала. Не успел вчера дать на телевидении объявление о наборе сотрудников, как сегодня заявилось двести с лишним претенденток… Вот это да!» Он прижался лбом к стеклу, чтобы посмотреть, что делается на улице, а также развеяться и приостановить бешеную скачку мыслей. Магазины уже закрылись, неоновые вывески под струйками дождя отсвечивают серебром. От Шалянцзы до Бацзяоцзин – Восьмиугольного Колодца – открыли новый автобусный маршрут номер восемь. У ресторана «Байняо» – «Сто птиц» – мокрые ветки платана тихо покачиваются в тусклом свете уличных фонарей. Под платаном – остановка восьмого маршрута. Девушка с цветастым зонтиком ждет автобуса. Поблескивают розовые сапожки. По зонтику неслышно стекает вода. На недавно положенном, ровном и гладком, мокром от дождя асфальте отражается разноцветье неоновых огней – очень красиво. Согнувшись, выставив зад и раскачиваясь из стороны в сторону, по дороге мчатся несколько патлатых велосипедистов. Они свистят в сторону стоящей на остановке девушки и сквернословят. Девушка опускает зонтик, прикрывая нижнюю часть тела. Патлатые со свистом умчались. Разбрызгивая грязь, подлетает автобус. Перед остановкой он притормаживает, потом резко останавливается. Минута – и он уже тронулся, сверкнув летящей из-под колес водой. Девушка с зонтиком уехала. Автобус восьмого маршрута увез девушку, но высадил женщину. Это он, что называется, принял новое и отбросил старое. Вышедшая женщина вроде бы не знала, куда идти, и стала оглядываться по сторонам. Но вскоре направилась прямиком к салону, к стоявшему в полумраке торгового зала Цзиньтуну. Зеленоватый, цвета утиного яйца, плащ, голова непокрыта. Зачесанные назад волосы кажутся синими, холодным блеском отливает лоб. Бледное лицо окутано печалью. Цзиньтун решил, что эта женщина недавно овдовела, и позже выяснилось, что он не ошибся. Она еще только подошла к витрине, а его почему-то охватила паника. Казалось, ее настрой уже проник за толстое стекло и распространился на весь зал. Она еще и внутрь не вошла, а торговый зал уже превратился в зал прощания. Захотелось спрятаться, но было не пошевелиться, как насекомому под взглядом жабы. Взгляд этой женщины пронизывал. Глаза красивые, да, ничего не скажешь, но наводят страх. Она остановилась прямо напротив Цзиньтуна. Он стоял в темноте перед стойкой из нержавеющей стали, а она на свету и не должна была видеть его. Но она несомненно видела и знала, кто он. У нее определенная цель, и озиралась она там, на остановке, лишь для видимости. Во всяком случае, потом она говорила, что это Всевышний указал ей путь во мраке, но Цзиньтун с самого начала понял, что все продумано заранее, и утвердился в этом, когда узнал, что эта женщина – овдовевшая старшая дочь Единорога, который наверняка все это и инспирировал.

Так они и стояли, словно любовники на свидании, разделенные стеклом, по которому слезами стекали капли дождя. Она улыбнулась, и на щеках обозначились глубокие морщины, которые раньше были ямочками. Даже через стекло он чувствовал кисловатый вдовий запах изо рта. Душа преисполнилась сопереживания, которое под стук дождя, под проникавший через щели солоноватый дух земли быстро переросло в симпатию. Он смотрел на нее, как смотрят на знакомого, с которым давно не виделись, и из глаз покатились слезы. А по ее бледным щекам слезы хлынули просто потоком. Не было причины не открыть дверь. И он открыл ее. Под звуки неожиданно припустившего дождя, вслед за ворвавшимся в зал влажным, холодным воздухом и тяжелым духом земли она совершенно естественно бросилась к нему в объятия и нашла его губы своими. Скользнувшие под плащ руки нащупали бюстгальтер, будто сделаный из гипрока. Тошнотворный леденящий запах от волос и воротника отрезвил его. Он быстро отдернул руки, укоряя себя за поспешность. Но, как черепахе, заглотившей золотой крючок, сожалеть было поздно.

Не было причины и не отвести ее в кабинет. Он закрыл дверь на задвижку, но, подумав, что это вроде бы неприлично, тут же открыл. Налил стакан воды. Предложил сесть. Садиться она не стала. Он в смятении потирал руки, ненавидя себя и за сотворенную на ровном месте проблему, и за то, что вел себя по-дурацки. «Эх, если бы можно было дать отсечь себе палец, а за это вернуть всё на полчаса назад, я ни секунды бы не колебался, – думал он. – Но тут уже хоть палец, хоть руку отрубай – делу не поможешь. Ты ее трогал, целовал, и теперь вот – она стоит в твоем кабинете, закрыв лицо руками, и плачет. Плачет по-настоящему, не притворяется. Вон, слезы текут между пальцами и капают на мокрый от дождя плащ. Силы небесные, потихоньку всхлипывать ей уже мало! Уже и плечи затряслись, вот-вот заревет в голос. Сдерживая отвращение к этой женщине, от которой исходил запах покрытого шерстью пещерного животного, Цзиньтун усадил ее в свое крутящееся красное кресло из натуральной кожи, итальянское, с высокой спинкой. И тут же поднял, чтобы помочь снять плащ.

– Ну что, так и будешь лицо закрывать?

Оно все мокрое – не разберешь, от дождя ли, от пота, от соплей или слез. Только теперь он рассмотрел, какая она уродина: нос приплюснутый, зубы выпирают, подбородок острый, как у хорька. И чего онапоказалась ему привлекательной, когда стояла за стеклом! «Ну и надули меня!» Но настоящий ужас ждал впереди. «Мама дорогая!» – воскликнул он про себя, стянув с нее плащ. На ней не было ничего, кроме двух голубых чашечек бюстгальтера, купленного в его же собственном салоне, даже бирочка с ценой не сорвана. А тело ее просто усыпали темные родинки. Она вроде бы смутилась и снова закрыла лицо руками, и тут – силы небесные! – стали видны волосы под мышками, черные, а на концах желтоватые. И пахнуло кислым потом. Растерявшийся Цзиньтун бросился прикрывать ее плащом, но она повела плечами и сбросила его. Заперев дверь на задвижку и задернув толстые шторы, чтобы отгородиться от красиво подсвеченного здания «Гуйхуа-плаза» и от весеннего вечера с пронизывающе холодным дождем, Цзиньтун налил ей кофе.

– Чтоб я сдох, барышня, ни стыда у меня, ни совести! Умоляю, не плачьте, женский плач меня просто убивает. Только не плачьте, а завтра хотите в полицейский участок доставить – пожалуйста! Или хоть сейчас надавайте семью девять – шестьдесят три оплеухи, тоже пожалуйста. Могу встать на колени и отбить семью девять – шестьдесят три поклона, тоже пожалуйста. От вашего плача я чувствую себя безмерно виноватым… Прошу вас, успокойтесь…

Он принялся неуклюже вытирать подставленное – этакая пичужка – лицо платком. «Давай, давай, Шангуань Цзиньтун, действуй по Сунь-цзы, раз уж ты такой невезучий, раз у тебя на уме только еда, как у поросенка, и ты забываешь, что тебя могут еще и зарезать. Обхаживай ее, только чтоб ушла, а потом сходишь в храм, отобьешь поклоны бодхисатве и воскуришь благовония в благодарность. Правитель небесный, не хватало только угодить в колонию еще на пятнадцать лет!»

Вытерев ей лицо, он стал уговаривать ее выпить кофе. Поднес в обеих руках, думая про себя: «Дотронулся до твоих титек, так ты сразу бабушкой мне стала, а я тебе внуком. Какое тут, к чертям собачьим, “Овладел грудью – овладел женщиной”! “Еще не овладел грудью, а уже в руках женщины” – вот как надо. И никуда не денешься».

– Попейте, ну попейте же, умоляю, милая.

Она бросила на него игривый, на тысячу ладов кокетливый взгляд, и сердце словно пронзила тысяча стрел, оставивших тысячу отверстий, в которых завелась тысяча червячков. Опершись на него, словно у нее от рыданий кружилась голова, она оттопырила губы и сделала глоток. «Ну наконец-то, выплакалась». И он передал ей чашку с кофе. Держа чашку обеими руками, она, словно зареванная трехлетняя девочка, продолжала хлюпать носом. «Слишком наигранно», – мелькнуло в голове у Цзиньтуна, за плечами которого было пятнадцать лет в лагере и три года в психбольнице, и при этой мысли его прямо зло разобрало. «Сама же бросилась ко мне в объятия, сама стала целовать в губы! Я, конечно, дал маху, что потрогал грудь. Но ведь я управляющий салоном женского белья, каждый день имею дело с грудями, каких только грудей не натрогался! Да, для меня это профессиональная необходимость, и ничего предосудительного в этом нет».

– Барышня, уже поздно, вам пора! – И он взял плащ, чтобы накинуть ей на плечи.

Ее рот искривился, чашка с кофе скатилась на пол. Кто знал, что она может разыграть настоящее представление? Актрисой в труппу маоцян – вот куда бы ее послать. Она снова зашлась в плаче, как грудной ребенок, причем голосила все громче и громче. В этот тихий дождливый вечер, когда лишь изредка проезжала машина какого-нибудь полуночника, она верещала так, будто хотела, чтобы ее услышал весь город. В душе Цзиньтуна забушевало пламя гнева, но он сдерживался, и наружу не выскочила ни одна искорка. На столе как раз случились две бомбочки-шоколадки в золотой фольге. Он торопливо развернул одну и запихнул ей в рот этот черный-пречерный сладкий шарик, приговаривая сквозь стиснутые зубы: