Мо Янь – Большая грудь, широкий зад (страница 129)

– Ты действительно болен или прикидываешься? – негромко спросила она. – Хочу вот вернуть должок. Потрогай меня, потрогай разик, и будем считать, что квиты. Потрогай, несчастный ты мужчина. Те, что на афише нарисованы, не настоящие. У этих знаменитостей ни у одной они не настоящие, все подбиты губкой, ватой и еще бог знает чем. Бедный ты бедный мужчинка – неужели от этого сходят с ума? Потрогай. – Она отошла в сторонку, осмотрелась и позвала, указывая на грудь: – Иди сюда быстрей, извращенец, дам разок, чего тебе хочется.

Ее грудь на фоне пеленок смотрелась так торжественно, так чарующе. Ты присел на корточки, закрыл лицо руками и страдальчески выдавил из себя:

– Нет…

Она вздохнула, якобы всё понимая:

– Вот оно что. Значит, ты еще один Е-гун, который любил драконов203.

Ее лицо при этом не дрогнуло. Она выбрала из авоськи самую большую помидорину с несколькими сосками и сунула мне в руки. Пробралась между флагами пеленок, и ее поглотил яркий свет… С этой исполненной символического смысла помидориной в руках я долго сидел, погруженный в раздумья. Почему у помидоров вырастают соски? Горы – это груди земли, волны – груди моря, слова – груди мыслей, цветы – груди травы, фонари – груди улицы, солнце – грудь Вселенной… Все возвращается на груди своя, грудь связывает весь материальный мир. Это и есть самая вольная и самая навязчивая идея душевнобольного Шангуань Цзиньтуна.

Обойти вокруг пагоды все равно что обойти вокруг груди. Неужто и лицом к лицу с Сыма Ляном притворяться психом? Или все же дать понять, что я прекрасно соображаю? Ведь мы почти сорок лет в разлуке, и он, верно, будет сильно переживать, увидев, что я стал душевнобольным. Да, он точно очень расстроится, и я решил, что перед другом детства следует предстать очень умным, разбирающимся во всем человеком.

– Лян Эр, Сыма Лян!

– Младший дядюшка, дядя Цзиньтун! – И мы крепко обнялись.

От него так пахнуло одеколоном, что перед глазами у меня все поплыло, как у пьяного. Потом он отпустил руки, и я стал вглядываться в его большие бегающие глаза. Еще он вздохнул, как человек большой учености. На плече отутюженного костюма остались следы моих соплей и слез. Тут руку протянула Лу Шэнли, будто желая поздороваться. Но стоило мне протянуть свою, сразу же отдернула. Я ужасно расстроился и даже разозлился: «Так тебя и так, Лу Шэнли, ты забыла все, что было! Забыла историю! А забывший историю, считай, предатель. Ты предала семью Шангуань, и от имени…» И от чьего же имени я могу выступать? Да ни от чьего. Даже от своего не могу.

– Здравствуй, дядюшка. Я как сюда приехала, сразу стала справляться о тебе и о бабушке.

«Вранье, от начала до конца. Ты, Лу Шэнли, унаследовала неуемное воображение Шангуань Паньди тех лет, когда она заправляла животноводческой бригадой госхоза “Цзяолунхэ” и пыталась устроить бордель в зоопарке Всевышнего. Ты тоже собираешься вывести феникса методом гибридизации. А вот от искренности матери в тебе ничего нет. Эти твои разжиревшие, потерявшие форму большие титьки под великолепным шерстяным свитером я заметил сразу. А если, по-твоему, руки у меня слишком грязные, чтобы со мной поздороваться, возьму вот и пощупаю твои титьки. Неважно, что ты моя племянница, а я твой младший дядя. Женские груди такое же всеобщее достояние, как цветы в парке Фэнхуан. Рвать цветы и ломать деревья – нарушение общественной морали, ну а трогать-то их можно? Трогать тоже нельзя. А я назло всем потрогаю, потому что я душевнобольной, псих. Душевнобольного даже за убийство американского президента могут не расстрелять. Ну потрогает псих женщину за титьки – что тут такого? И наплевать, мэр ты или заведующий филиалом».

– А потрогать большие титьки… – с этими словами я уставился на грудь Лу Шэнли.

Она с деланым испугом вскрикнула и отпрыгнула за спину Сыма Ляна, коснувшись при этом его плеча грудью. «Груди, помятые мужскими руками, как спелая хурма. Дырочку проткнешь – одна кожура останется. А еще невинную недотрогу корчишь. Ладно, шла бы ты».

– Дядюшка у нас сексуальным извращенцем сделался, средь бела дня к женщинам пристает, чтобы полапать…

«Еще смеет гадости Сыма Ляну про меня говорить! Когда это я средь бела дня к женщинам приставал?» Ко мне, выпятив прохладные, гладкие, приятные, белые, пышные и не жирные большие титьки, без церемоний подошла поздороваться прибывшая с Сыма Ляном метиска. «Хорошо же он приподнялся, если может позволить себе такую роскошную куколку! Ни дать ни взять актриса из кино, что крутил Бэббит. Вот уж воистину – вернулся домой со славой и воздал почести предкам. А ребенок родится, будет такой, как Сыма Лян. И ведь не холодно этой полукровке, ходит в одной тонкой юбочке».

– Ни хао! – поздоровалась она по-китайски, хоть и с акцентом, и выпятила грудь в мою сторону.

Я уже говорил, что при виде красивой груди меня куда-то уносит и язык начинает болтать что ни попадя.

– А потрогать большие титьки!.. – вырвалось у меня.

– Вот уж никогда бы не подумала, что дядюшка таким станет, – как бы с великим сожалением вздохнула Лу Шэнли.

– Ну, это поправимо, – усмехнулся Сыма Лян. – Дядюшкину болезнь беру на себя. Значит, так, мэр Лу, я вкладываю сто миллионов в строительство самого высокого отеля в центре города. Расходы на реставрацию старой пагоды и уход за ней тоже моя забота. Что касается птицеводческого центра Попугая Ханя, то сначала пошлю туда человека, чтобы выяснить, что и как, и после этого приму решение, вкладываться в это дело или нет. Ну а в целом ты ведь отпрыск семьи Шангуань, мэр города, и я тебя всегда поддержу. Но такого, чтобы бабушку связывали, лучше чтобы больше не было.

– Ну это я гарантирую, – заявила Лу Шэнли. – Теперь с бабушкой и ее семьей будет самое что ни на есть почтительное обхождение.

Церемония подписания договора между правительством Даланя и крупным южнокорейским бизнесменом Сыма Ляном о строительстве в Далане большого отеля проходила в конференц-зале отеля «Гуйхуа-плаза». После окончания мы поднялись с ним на семнадцатый этаж, в его президентский люкс. В зеркальном полу я увидел свое отражение, а на картине, украшавшей стену, – обнаженную женщину с кувшином на голове. Соски у нее торчали, как ярко-красные спелые вишенки.

– Брось на эту ерунду пялиться, дядюшка, – усмехнулся Сыма Лян. – Погоди немного – посмотришь на настоящие. – И крикнул: – Маньли! – На его зов явилась та самая метиска. – Помоги дядюшке помыться и переодеться.

– Нет, Лянчик, что ты! – замахал я руками.

– Ну мы же не чужие друг другу, дядюшка! И тяжкие времена пережили вместе, и счастливыми вместе наслаждаться будем. Захочешь чего из еды, из одежды, развлечений – только скажи. И давай без церемоний, если не хочешь меня обидеть.

В похожем на абажур коротком платьице с тонкими лямками Маньли повела меня в ванную.

– Как пожелаете, дядюшка, всё можно, это сказал господин Сыма, – обаятельно улыбнувшись, произнесла она на жутком китайском. И принялась снимать с меня одежду – ну совсем как в свое время Одногрудая Цзинь. Я пытался сопротивляться, но сил не было, и это больше смахивало на активное сотрудничество. Обноски мои она разодрала на куски, как мокрую бумагу, и засунула в черный пластиковый пакет. Оставшись голышом, я опять прикрылся руками и присел на корточки, как Пичуга. Она указала на огромную ванну кофейного цвета:

– Забирайся в горшок, почтенный! – Было видно, что она невероятно довольна тем, что ввернула китайское речение, а я струхнул. Как говорится, трудно отказаться от такого великодушного предложения, в горшок так в горшок204.

Она повернула несколько кранов, и из отверстий по периметру ванны забили сильные струи горячей воды. Будто нежными кулачками, они массировали мне поясницу и спину, смывали с тела многолетние слои грязи. Маньли надела пластиковую банную шапочку, скинула платьице-абажур, сверкнув на миг обнаженным телом, и запрыгнула в ванну, как Нечжа205 в океан. Она оседлала меня, нанесла на все тело прозрачную жидкость для мытья и принялась тереть, волохая меня туда-сюда. В конце концов я набрался смелости и ухватил ее губами за сосок. Хихикнув, она тут же оборвала смех, потом снова захихикала и опять умолкла, как дизель, который ждет, чтобы его завели, но никак не заводится из-за неумехи заводящего. Потом быстро смекнула, что со мной каши не сваришь, и возбужденно торчавшие соски тут же печально сникли. Деловито, как медсестра, она вытерла мне спину, причесала и помогла надеть свободную, мягкую ночную рубашку.

На другой день вечером Сыма Лян пригласил сразу семерых симпатичных девиц и, когда доллары сделали свое дело и девицы скинули одежду, обратился ко мне:

– Дядюшка, обжорами становятся потому, что не наедаются досыта. Разве ты не кричишь целыми днями, что хочешь потрогать грудь? Вот, изволь, натрогайся всласть – пышные и худосочные, большие и маленькие, белые и смуглые, желтые, розовые, плоды граната с разверстыми ртами и косоротые персики. Хочу, чтобы ты в полной мере утолил свое влечение к титькам, до конца насладился бы прелестями бытия.

Хихикающие девицы стаей вертлявых обезьянок перебегали из комнаты в комнату, притворно смущаясь и закрывая грудь руками.

– Что за спектакль, девочки! – рассердился Сыма Лян. – Дядюшка – специалист по женским грудям, управляющий компанией по производству бюстгальтеров. Ну-ка все убрали руки, пусть посмотрит и потрогает.