Мо Янь – Большая грудь, широкий зад (страница 106)

Когда пшеница взошла по колено, появились и различные дикие овощи и травы. Работая в поле, правые рвали их и ходили, хрустя, с набитыми ртами. В перерыв рассаживались у канав и старательно пережевывали отрыгнутую из желудка зелень. Изо рта текла зеленая слюна, лица опухали до прозрачности.

Не болели водянкой лишь десять человек в хозяйстве. Не было ее у новоиспеченного завхозяйством, не было и у заведующего зерновым складом Го Цзыланя, – наверняка они подворовывали корм для лошадей. Не страдал водянкой и прикомандированный к хозяйству Вэй Гоин из общественной безопасности. Его псу был положен от государства паек, а в него входило мясо. А еще не болел водянкой некий Чжоу Тяньбао. В детстве ему оторвало три пальца при взрыве самодельной бомбы, потом он потерял глаз, когда в руках у него разлетелся ствол самопальной винтовки. В его обязанности входила охрана хозяйства, поэтому днем он спал, а вечером закидывал на плечо чешский карабин и бродил, как неприкаянный дух, заглядывая во все углы. Обитал он в маленькой, обитой листами железа каморке рядом со свалкой военной техники, и оттуда по ночам нередко тянуло жареным мясом. От этого аромата все ворочались с боку на бок не в силах уснуть. Как-то под покровом темноты к каморке подкрался Го Вэньхао. Только он собрался заглянуть внутрь, как получил сильный удар прикладом.

– Ты что здесь вынюхиваешь, контра, мать твою? – раздался голос Чжоу Тяньбао. Его единственный глаз сверкал в темноте, как фонарь, и в спину Го Вэньхао ткнулся ствол карабина.

– Что за мясо ты жаришь, Тяньбао? – нагло ухмыльнулся тот. – Дал бы попробовать.

– А тебе не слабо? – приглушенным голосом проговорил Тяньбао.

– Из четвероногих слабо только табуретку, – засмеялся Го Вэньхао, – а из двуногих лишь человека.

– А я как раз человечину и жарю! – заржал Чжоу Тяньбао. Тут Го Вэньхао со всех ног бросился наутек.

Слухи о том, что Чжоу Тяньбао ест человечину, быстро разнеслись по округе. В панике люди спали вполглаза, боясь, как бы это чудовище их не сожрало. Завхозяйством даже провел собрание, чтобы развеять эти слухи. Он сказал, что в ходе тщательной проверки выяснили: Чжоу Тяньбао жарит крыс, которых ловит в старых танках на свалке. Он призвал всех, особенно правых, оставить гнилые интеллигентские штучки и учиться у Чжоу Тяньбао – открывать, как он, новые источники еды, чтобы пережить тяжелые времена, экономить продовольствие и поддерживать бедняков во всем мире, страдающих еще больше. Правый Ван Сыюань, студент сельхозинститута, предложил выращивать грибы на трухлявых деревьях и получил от завхозяйством добро. Полмесяца спустя более чем у сотни человек появились рвота и диарея, а у восьмидесяти случились нервные расстройства, и они болтали что-то несусветное. Подразделение госбезопасности сочло, что это происки врагов, а врачи заключили, что это пищевое отравление. В результате заведующий получил выговор, а Ван Сыюань из правого превратился в ультраправого. Помощь оказали вовремя, и большинство отравившихся поправились. А вот Хо Лина, как ни старались, спасти не удалось. Потом пошли сплетни, что у нее были теплые отношения с поваром Рябым Чжаном и при раздаче еды в столовой она пользовалась его благосклонностью. А некоторые якобы своими глазами видели, как на воскресном кинопоказе, когда погас проектор, Хо Лина с Рябым Чжаном тут же скрылись в высокой траве.

Цзиньтун тяжело пережил ее смерть. Хо Лина родилась в известной аристократической семье, училась в России, и он не хотел верить, что за черпак овощного супа она могла отдаться такой невообразимой уродине, как Рябой Чжан. Но случившееся позже с Цяо Циша показало, что это не так уж маловероятно. Когда у женщины от голода распластывается грудь и не приходят месячные, тут уже не до самоуважения и целомудрия. Несчастному Цзиньтуну довелось наблюдать все это от начала до конца.

Весной в хозяйство поступило несколько племенных быков. Потом выяснилось, что коров для случки недостаточно, и было решено четырех кастрировать и откормить на мясо. Ма Жуйлянь оставалась во главе животноводческой бригады, но после смерти Ли Ду власти у нее поубавилось. Поэтому, когда Дэн Цзяжун забрал все восемь здоровенных бычьих яиц себе, она лишь сверкала глазами от злости. Но когда он принялся жарить их и со двора случного пункта стал разноситься аромат, от которого слюнки текли, Ма Жуйлянь велела Чэнь Саню потребовать часть назад. Дэн Цзяжун предложил меняться на корм для лошадей. Ма Жуйлянь ничего не оставалось, как только послать Чэнь Саня за одним яйцом в обмен на один цзинь сухих соевых лепешек. Этих охолощенных быков Цзиньтуну и поручили выгуливать по ночам, пока у них не заживут раны. Однажды после ужина, когда уже смеркалось, он загнал быков в ивовую рощицу у восточного ирригационного канала. Пас он быков уже пять ночей подряд, и ноги будто свинцом налились. Он сел, прислонившись к стволу ивы; глаза слипались, все вокруг было как в тумане, он почти засыпал. И тут до него донесся берущий за душу сладостный аромат свежеиспеченной пампушки. Глаза у него тут же широко раскрылись: он увидел того самого Рябого Чжана, который пятился, обходя деревья, с белоснежной пампушкой на тонкой стальной проволоке. Она покачивалась у него, как приманка. Да это и была приманка. В нескольких шагах от него, жадно глядя на эту пампушку, брела звезда мединститута Цяо Циша. Лучи заходящего солнца освещали ее распухшее, будто измазанное собачьей кровью лицо. Шла она с трудом, тяжело дыша. Как только ее пальцы почти касались пампушки, Рябой Чжан с хитрой ухмылкой отдергивал руку. Скуля, как обманутый щенок, она несколько раз уже поворачивалась, чтобы уйти, но соблазн был велик, и она снова брела за пампушкой, как пьяная. При ежедневном пайке в шесть лянов зерна Цяо Циша еще могла отказаться от осеменения крольчихи спермой барана, но теперь она получала каждый день всего один лян и уже не верила ни в политику, ни в науку. Она шла за пампушкой, повинуясь животному инстинкту, и для нее уже не имело значения, у кого в руках эта пампушка. Так она и проследовала за ней в глубь рощицы.

Утром, когда Цзиньтун по праву мог отдохнуть, он помогал Чэнь Саню косить – за это давали три ляна соевых лепешек. Так что он еще мог контролировать себя, а иначе, кто знает, может, тоже побрел бы за пампушкой. В те годы у женщин прекращались месячные и обвисали груди, у мужчин яички болтались в прозрачных мошонках твердые, как речные голыши, и никто был ни на что не годен. А вот Рябой Чжан был годен на все сто. Позже стало известно, что во время голода шестидесятого года он, используя еду как наживку, соблазнил почти всех правых женщин в хозяйстве и Цяо Циша была последней крепостью, еще не павшей под его натиском. Овладеть самой юной, самой красивой и самой непокорной из всех правых оказалось в конце концов не труднее, чем остальными. И в красных, как кровь, лучах заходящего солнца Цзиньтун стал свидетелем того, как насилуют его седьмую сестру.

Годы бедственных дождей были замечательным временем для плакучих ив. На почерневших стволах выросло множество красных отростков, подобных щупальцам какой-то морской твари, – если их отломать, они сразу же начинали кровоточить. Огромные кроны походили на растрепанные волосы безумных женщин. Мягкие, упругие ветви покрывала некогда светло-желтая, а теперь розоватая сочная листва. Цзиньтуну показалось, что нежные веточки и листочки ивы должны быть изумительно вкусными, и во время развернувшегося перед ним действа рот у него был набит ими.

Рябой Чжан бросил наконец пампушку на землю. Цяо Циша рванулась за ней, схватила и запихнула в рот, даже не выпрямившись. Рябой Чжан тут же пристроился сзади, задрал ей юбку, стянул до лодыжек грязные розоватые трусы и отработанным движением выпростал одну ногу. Потом раздвинул ей ноги, ухватился за обвисший зад и резко ввел свой поднявшийся из ширинки инструмент, не потерявший жизнестойкости. Давясь едой, она вынесла этот грубый наскок и боль, как пес, стащивший кусок. Вероятно, по сравнению с наслаждением от пампушки эта боль казалась вообще чем-то незначительным, поэтому она и позволила Рябому Чжану наброситься на нее сзади. Верхняя часть тела у нее тоже ходила ходуном, и все ее усилия были направлены на то, чтобы проглотить пампушку. На глазах выступили слезы, но это была всего лишь физиологическая реакция на застрявшую в горле еду, ни о каких эмоциях тут и речи не шло. Наконец Цяо Циша, видимо, почувствовала боль сзади и обернулась. Горло болело и раздулось от усиленного глотания, и она вытягивала шею, как утка. Не останавливаясь, Рябой Чжан одной рукой облапил ее за талию, другой вытащил из кармана мятую пампушку и бросил перед ней. Она метнулась вперед, он, прогнувшись, за ней. Когда она схватила пампушку, он одной рукой уже держал ее за бедро, а другой давил на плечи. И на этот раз, пока рот был занят едой, все тело беспрекословно подчинялось его действиям – лишь бы только успеть проглотить то, что во рту…

Цзиньтун жадно жевал листья и веточки, поражаясь, что про такое лакомство все забыли. Поначалу они казались сладкими, но потом стало ясно, что это страшная горечь, проглотить которую невозможно. Так вот почему их никто не ел. И все-таки он яростно жевал эти листья и веточки, а глаза были полны слез. Он видел, что все закончилось и Рябой Чжан уже улизнул. Цяо Циша стояла, непонимающе озираясь по сторонам. Потом тоже ушла, задевая головой низко свешивающиеся ветви, освещенные закатным солнцем.