Мо Янь – Большая грудь, широкий зад (страница 107)

Голова у Цзиньтуна кружилась, он обнял ствол и уткнулся в шершавую кору.

Долгая весна шла к концу. Вскоре должна была созреть яровая пшеница, и казалось, голодные времена миновали. Для поддержания сил к уборочной страде начальство распределило партию соевых лепешек – по четыре ляна на каждого. И вот так же, как Хо Лина переела ядовитых грибов, Цяо Циша умерла, переев этих лепешек. Цзиньтун видел ее мертвой: живот походил на большой перевернутый чан.

За лепешками выстроилась длинная очередь. На раздаче были Рябой Чжан и еще один повар. Цяо Циша с коробкой для еды стояла впереди Цзиньтуна. Он видел, как, выдав лепешки, Рябой Чжан подмигнул ей. Никто не обратил на это внимания, все были одурманены ароматом лепешек. Но из-за любого недовеса или перевеса обозленные люди лезли в драку с поварами. Цзиньтун предчувствовал, что Цяо Циша получит что-то от Рябого Чжана по блату, и страшно переживал.

Распоряжением по хозяйству эти четыре ляна лепешек были рассчитаны на два дня, но люди съедали под одеялами все подчистую, до последней крошки. В ту ночь все то и дело бегали к колодцу пить. В желудке сухие лепешки разбухли, и Цзиньтун испытал уже давно забытое чувство сытости. Он непрерывно рыгал и пускал омерзительно вонючие газы. Наутро к туалету было не пробиться: у изголодавшихся людей расстроились животы.

Никто не знал, сколько лепешек съела Цяо Циша. Знал лишь Рябой Чжан, но этот разве скажет! Цзиньтуну тоже не хотелось поливать грязью покойную сестру. Рано или поздно все помрут от переедания или от голода, так стоит ли переживать.

Причина смерти была ясна, и никакого расследования проводить не стали. Погода стояла жаркая, долго держать тело было нельзя, и было дано распоряжение срочно похоронить Цяо Циша. Обошлись без гроба и погребальной церемонии. Женщины из правых нашли у нее кое-какие красивые вещи и хотели было переодеть ее, но передумали из-за огромного живота и жуткого запаха изо рта. Мужчины раздобыли в механизированной бригаде кусок рваной парусины, завернули в нее тело, обмотали стальной проволокой, положили на тележку и отвезли на луг, к западу от свалки техники. Вырыли яму рядом с могилкой Хо Лина, закопали и насыпали холмик. Неподалеку была похоронена Лун Цинпин, – вернее, ее скелет без черепа, его забрал судмедэксперт.

Глава 44

Уже смеркалось, когда Цзиньтун вошел в ворота родного дома, где не был целый год. На утуне висела корзинка, в ней – сын Лайди и Пичуги Ханя. Над корзинкой для защиты от солнца и дождя был устроен навес из клеенки и рваного пластика; мальчик стоял в ней, держась за края. Смуглый и тощенький, он все же выглядел на редкость здоровым для того времени.

– Это кто у нас такой? – заговорил с ним Цзиньтун, сняв скатку.

Мальчик моргнул черными бусинками глаз и с любопытством уставился на него.

– А я кто, знаешь? Я – твой дядя.

– Баба… яо-яо… – лопотал мальчонка, и по подбородку у него текли слюни.

Усевшись на порожек, Цзиньтун стал ждать возвращения матушки. После распределения на работу он пришел домой впервые, и возвращаться в агрохозяйство уже было не нужно. При мысли о том, что сейчас с десяти тысяч му будут убирать урожай яровой пшеницы, его охватывала злость. Ведь после уборки урожая работники хозяйства смогут есть досыта, а его и еще несколько человек как раз в это время безжалостно сократили. Но спустя неделю злиться стало не на что, потому что, как только механизаторы хозяйства из правых вывели красные комбайны на поля и были уже готовы показать, на что способны, налетел град и безжалостно побил пшеницу, смешав ее с грязью.

Цзиньтун сидел на порожке, но мальчик не обращал на него внимания. Блестя глазенками, он следил за слетевшими с кроны утуна изумрудно-зелеными попугаями. Они безбоязненно кружили вокруг колыбельки, садились на ее края, опускались ему на плечи и загнутыми клювами щекотали ушки. Он слушал их хрипловатые крики и сам издавал звуки, похожие на птичий щебет.

Мысли в голове Цзиньтуна путались, глаза закрывались. Вспомнилось, с каким удивлением посмотрел на него паромщик Хуан Лаовань. Каменный мост через Цзяолунхэ снесло до основания еще в прошлом году, вот народная коммуна156 и наладила переправу. Вместе с Цзиньтуном в лодку сел молодой словоохотливый солдатик – судя по акценту, с юга. Он стал торопить Хуан Лаованя:

– Отчаливай быстрее, дядюшка! Видишь – телеграмма, приказано вернуться в часть сегодня до полудня. В наши непростые времена приказы военных нужно выполнять!

Хуан Лаовань оставался спокойным, как скала. Втянув голову в плечи, словно баклан, он сидел на носу лодки и смотрел на быстрые воды реки. Подошли двое ганьбу из коммуны, ездившие в город по делам. Они запрыгнули в лодку, уселись с бортов и тоже стали поторапливать:

– Давай, почтенный Хуан, отваливай! Нам нужно успеть донести до народа дух собрания, на котором мы присутствовали!

– Погодите чуток, – пробормотал Лао Хуан, – сейчас она подойдет.

Она взошла на лодку с лютней-пипа` в руках и села напротив Цзиньтуна. На лице, несмотря на пудру и румяна, проступала болезненная желтизна. Ганьбу нахально смерили ее взглядами, и один бросил свысока:

– Из какой деревни будешь?

Она сидела, опустив глаза, но теперь уперлась взглядом в вопрошающего, и в них сверкнула дикая ненависть. У Цзиньтуна бешено заколотилось сердце. В этой с виду совершенно дряхлой женщине он почувствовал силу, способную покорить любого мужчину. Но ни одному мужчине не дано было покорить ее. Кожа на лице у нее обвисла, торчащую из воротничка шею изрезали морщины, но Цзиньтун заметил аккуратно наложенный лак на ухоженных ногтях, а это свидетельствовало о том, что она значительно моложе, чем можно было судить по лицу и шее. Опалив взглядом ганьбу, она крепко, как ребенка, прижала к груди лютню.

Хуан Лаовань, стоя на корме, уперся в дно длинным бамбуковым шестом и вывел лодку с мелководья. Несколько толчков – и лодка уже рассекает поверхность реки, вспенивая белые бурунчики; она двигалась вперед, словно большая рыбина. Над водой порхали ласточки и висел холодный запах водорослей. Все сидели молча. Наконец тот же ганьбу, видимо, любитель поговорить, обратился к Цзиньтуну:

– Ты ведь из семьи Шангуань, верно? Тот самый…

Цзиньтун равнодушно посмотрел на него, понимая, что именно тот оставил недосказанным, и ответил уже в привычной манере:

– Да, я Шангуань Цзиньтун, ублюдок.

От такой откровенности и отчаянного самоуничижения ганьбу немного опешил. Он, со своей высокопарной манерой общения, свойственной тем, кто кормится за счет общества, получил достойный отпор. Его внутреннее равновесие было нарушено, и он счел за благо перейти к разглагольствованиям о классовой борьбе, причем с явными намеками.

– Слышал, что говорят? – повернулся он к сидевшему как на иголках солдату. – Народные ополченцы Хуандао157 вместе с армейскими подразделениями уничтожили еще одну группу агентов Америки и Чан Кайши. У них были рации, яд и взрывные устройства с часовым механизмом, и они замышляли пробраться в страну, чтобы отравлять колодцы. А яд очень сильный: небольшой дозой величиной с вошь можно отравить пару лошадей. Они собирались также разрушать мосты, устраивать взрывы на железной дороге, пускать под откос поезда. Взрывные устройства у них американского производства, с зарядом высокой концентрации, компактные, с грецкий орех, а сила взрыва равна тонне тринитротолуола! Но не успели они высадиться на берег, как тут же угодили в ловушку!

Молодой солдатик возбужденно потер руки – ему явно хотелось лететь в часть как на крыльях. Стараясь не смотреть на Цзиньтуна и уставившись на шест в руках Хуан Лаованя, с которого стекали капли, ганьбу продолжал:

– Говорят, добрая половина этих агентов Америки и Чан Кайши родом из Гаоми, служили у Сыма Ку. У всех руки в народной крови, а на той стороне они проходили подготовку под руководством американского советника. Хуан Лаовань, угадай, кто этот советник, а? Не догадываешься? Мне говорили, ты вроде должен знать этого янки. Это же не кто иной, как Бэббит, тот самый, что вместе с Сыма Ку тиранствовал в Гаоми, кино еще показывал! Я слыхал, его игривая женушка Шангуань Няньди угощение для этих агентов устроила да еще одарила каждого парой вышитых цветами туфель…

Женщина с лютней исподтишка разглядывала Цзиньтуна. Он ощутил на себе пытливый взгляд и заметил, как дрожат на гладком, звучном корпусе инструмента ее пальцы.

Ганьбу продолжал свою болтовню:

– Пришло время и вам, солдатам, внести свой вклад, дружок. Поймаешь шпиона – сразу в гору пойдешь.

Солдатик хвастливо махнул зажатой в руке телеграммой:

– Я сразу догадался, что это должно быть что-то серьезное, поэтому отложил свадьбу и в тот же вечер отправился обратно в часть.

– Вчера вечером на горе Лежащего Буйвола видели три зеленые ракеты, – не унимался ганьбу. – Кое-кто считает, что это отсветы от белок-летяг. Ну никакой бдительности. – Он повернулся к другому ганьбу: – Сюй, ты слышал про эту учительницу физкультуры из второй средней школы? – Сюй покачал головой. – Так вот эта деваха прятала пистолет в словаре Цыхай158 – вырезала в нем дыру и спрятала. А мини-рация у нее была никогда не догадаешься где – на груди! Соски служили электродами, волосы – антенной, поэтому службе безопасности довольно долго не удавалось засечь ее. На какие только уловки не идут эти шпионы! Так что зря говорят, будто враги больше всего стараются спасти свою шкуру. Бывает, и грудь удаляют, чтобы передатчик вставить. Чего только не натерпятся…