Мо Янь – Большая грудь, широкий зад (страница 108)

Когда лодка пристала к берегу, первым спрыгнул и убежал солдат. Женщина с лютней подзадержалась в нерешительности, словно собираясь заговорить с Цзиньтуном.

– А ты пройди с нами в коммуну, – строгим голосом обратился к ней ганьбу.

– Это с какой стати? – напряглась она. – С какой стати я должна куда-то идти?

Тот вдруг выхватил у нее лютню и потряс ее. Внутри что-то забрякало, и его личико аж покраснело от волнения, а изогнутый нос стал подергиваться, как червяк.

– Рация! – воскликнул он дрожащим от возбуждения голосом. – А если не рация, значит, пистолет!

Женщина попыталась отобрать у него лютню, но ганьбу ловко увернулся.

– Верни мне ее! – сердито потребовала она.

– Вернуть? – хитро ухмыльнулся тот. – А что спрятано внутри?

– Женские вещи, – уклончиво сказала она.

– Женские вещи? А зачем их там прятать? Проследуйте за нами в коммуну, гражданка.

Лицо женщины стало дерзким, даже злобным.

– Ну-ка быстро вернул мне ее, как умный мальчик, – скомандовала она. – Видала я таких трюкачей-провокаторов, что, как говорится, разводят шум в горах, чтобы поднять тигра, колотят по коромыслу и едят на дармовщинку!

– А ты кто такая? – уже без прежней уверенности поинтересовался ганьбу.

– Не твое дело, кто я такая! Лютню верни!

– А вот вернуть ее тебе не имею права, так что потрудись пройти с нами в правление.

– Это же грабеж средь бела дня! – возмутилась женщина. – Даже японские дьяволы себе такого не позволяли! – Но ганьбу уже припустил во всю прыть в правление коммуны – в усадьбу семьи Сыма. – Бандит, хулиган, клоп вонючий! – ругалась она, поневоле устремившись вдогонку.

У Цзиньтуна было предчувствие, что между этой женщиной и семьей Шангуань тоже есть некая связь. Он стремительно перебрал в голове всех сестер. Лайди умерла. Чжаоди тоже. Нет Линди и Цюди. И Няньди наверняка нет в живых, хотя мертвой ее никто не видел. Паньди стала Ма Жуйлянь, живая, но все равно что умерла. Оставались лишь Сянди и Юйнюй. Зубы у этой женщины желтые, голова казалась тяжелой, уголки большого рта пугающе опускались, когда она ругалась, а глаза загорались зеленым, как у кошки, защищающей свое потомство. Это могла быть лишь Сянди – четвертая сестра, которая, продав себя, принесла семье Шангуань самую большую жертву. Но что же все-таки спрятано в лютне?

Он пребывал в этих размышлениях, когда во двор торопливо вошла матушка – от нее остались кожа да кости. Со скрипом заперев за собой засов, она, шагая быстро и неестественно прямо, как бумажный человечек, прошла к пристройке. Он окликнул ее, из глаз тут же хлынули слезы, будто от обиды. Матушка вроде бы удивилась, но не сказала ни слова. Зажимая рот рукой, она подбежала к большому деревянному корыту с чистой водой, стоявшему под абрикосовым деревом, упала на колени и ухватилась руками за края. Вытянула шею, открыла рот, и ее стало тошнить. В воду высыпалась целая горсть гороха. Передохнув, матушка подняла голову, взглянула на сына слезящимися глазами, что-то буркнула, но тут же ткнулась в корыто в новом приступе рвоты. Горох вместе с липким желудочным соком опускался на дно. Наконец рвота прекратилась, она опустила руки в воду, зачерпнула немного гороха и осмотрела. На лице у нее появилось довольное выражение. Только после этого она подошла к сыну, чтобы обнять его – долговязого, слабого.

– Что же ты ни разу не пришел, сынок? Тут идти-то всего десять ли! – В ее голосе прозвучал упрек, но она тут же переключилась: – Вскоре после твоего ухода работу вот нашла. Коммуна стала молоть на мельнице семьи Сыма. Ветряную мельницу снесли и мелют вручную. Ду Вэньдоу помог устроиться. За день работы дают полцзиня сухого батата. Кабы не эта работа, не видать бы тебе ни матери, ни Попугая.

Так Цзиньтун наконец узнал, что сына Пичуги Ханя зовут Попугай. И сейчас он громко хныкал в своей корзинке.

– Иди покачай его, а я приготовлю поесть.

Горох из корыта матушка несколько раз промыла чистой водой и наполнила им чашку почти доверху.

– Вот как приходится поступать, сынок, не смейся… – сказала она в ответ на его удивленный взгляд. – Много чего натворила в жизни, но ворую у людей впервые…

– Не надо ничего говорить, мама… – горестно сказал он, положив ей на плечо лохматую голову. – Разве это воровство… Такое вокруг творится, гораздо более стыдное…

Матушка достала из-под очага ступку для чеснока, растолкла горох, размешала с холодной водой и подала чашку Цзиньтуну:

– Поешь, сынок. Огня не зажигаю – боюсь, ганьбу сразу явятся разнюхивать. А тогда хлопот не оберешься.

Он взял чашку обеими руками, а в горле першило от сдерживаемых слез.

Обкусанной со всех сторон ложечкой матушка принялась кормить Попугая Ханя. Тот сидел на маленьком табурете и уплетал за обе щеки.

– Противно? – словно извиняясь, спросила матушка, глядя на сына.

– Нет, мама, что ты, – ответил Цзиньтун, роняя слезы.

Он умял всё за несколько секунд, аж похрюкивал. Во рту чувствовался привкус крови – это кровь из матушкиного желудка и горла.

– Мам, как ты до такого додумалась? – спросил он, с грустью глядя на ее уже седую, чуть трясущуюся голову.

– Поначалу в носок прятала, но на выходе обыскали, осрамили, как собаку. Тогда все стали этот горох есть. Вернулась однажды домой, меня и вырвало. Вырвало во дворе, шел дождь, и я не стала убирать. Утром гляжу – остались кое-какие зернышки, а Попугай их подбирает и ест. И я проглотила несколько – вот и додумалась. Сначала палочками для еды рвоту вызывала, но запах… Теперь приспособилась: наклонишь голову – все и вылетает. Не желудок, а сумка с едой.

Потом матушка расспрашивала, как он провел год в агрохозяйстве и что с ним за это время приключилось. Он рассказал всё без утайки, в том числе и про то, что у него было с Цин Лунпин, про смерть Цюди, смерть Лу Лижэня и что Паньди сменила имя.

Матушка долго молчала. Когда она наконец заговорила, на востоке уже взошла луна, залив всё вокруг холодным светом.

– Ничего дурного ты не сделал, сынок. Душа той девицы по фамилии Лун обрела покой, и она теперь, почитай, из нашей семьи. Настанут лучшие времена, вернем ее прах и прах седьмой сестры тоже.

Она уложила уже сонного Попугая на кан:

– Когда-то в семье Шангуань народу было как овец в овчарне, а теперь раз-два и обчелся.

– Мама, а что восьмая сестренка? – задал наконец Цзиньтун мучивший его вопрос.

Матушка тяжело вздохнула и виновато глянула на него.

Юйнюй было за двадцать, но в душе она оставалась робкой, страшащейся всего маленькой девочкой. Жила съежившись, как гусеница в коконе, и боясь доставить семье лишние неприятности.

Дождливыми летними вечерами она страдала, слыша, как во дворе выворачивает матушку. В небе грохотал гром, от порывов ветра шелестела листва, молнии прорезывали тьму, наполняя воздух запахом гари, но все это не перекрывало ни звуков рвоты, ни резкой вони от извергнутого. От плеска падающих в воду горошин сердце трепетало. Так хотелось, чтобы эти звуки быстрее прекратились… И в то же время пусть бы они продолжались и продолжались. От запаха желудочного сока, смешанного с запахом крови, воротило, но она была благодарна за этот отвратительный запах. Когда матушка толкла свою добычу в ступке, Юйнюй казалось, что толкут ее сердце. Матушка протягивала ей полную чашку, от которой пахло сырым горохом, а из невидящих глаз Юйнюй катились слезы. Дивные губки подергивались, и с каждой проглоченной ложкой поток слез только усиливался. В душе накопилось столько слов благодарности матушке, но все они оставались невысказанными.

В прошлом году утром седьмого дня седьмого месяца, когда матушка собиралась на мельницу, Юйнюй вдруг протянула к ней бледные ручки:

– Какая ты, мама? Можно я тебя потрогаю?

– Глупышка моя, – вздохнула матушка. – Кругом вон что творится, а ты с этой ерундой… – Но подставила лицо и позволила ей погладить себя мягкими пальчиками. От них веяло леденящей сыростью. – Иди вымой руки, Юйнюй. В чане есть вода.

Когда матушка ушла, сестренка спустилась с кана. В корзинке под деревом весело распевал на все лады Попугай, на дереве щебетали птицы, по стволам деревьев ползали улитки, оставляя слизистый след, а под крышей ласточки строили гнездо. Она пошла на запах воды из чана и склонилась над ним. В воде отразилось ее красивое лицо, совсем как Наташино, когда Цзиньтун пытался отыскать ее в чане, но видеть свое лицо Юйнюй было не дано. Да и вообще мало кто видел лицо этой девочки из семьи Шангуань. Нос с горбинкой, белая гладкая кожа, мягкие светлые волосы, точеная длинная шея. Почувствовав холодную воду на кончике носа, а потом на губах, она погрузилась в нее с головой. Вода попала в нос и в горло, и она рывком подняла голову. В ушах звенело, в носу щипало. Она похлопала себя по ушам, и сразу стали слышны крики попугаев на дереве и плач Попугая Ханя, зовущего свою восьмую тетушку. Она подошла к нему, погладила зареванное сопливое личико и, ни слова не говоря, на ощупь направилась к воротам.

Матушка смахнула слезы тыльной стороной ладони.

– Твоя сестренка не хотела быть обузой, вот и ушла… – тихо проговорила она. – Ее послал в нашу семью отец, Великий Дракон, но пришла пора возвращаться. Теперь она наверняка уже у себя в Восточном море и снова стала дочерью Дракона…

Цзиньтуну хотелось утешить матушку, но слова не шли на язык. Чтобы скрыть душевную муку, он начал кашлять.