Мишель Уэльбек – Элементарные частицы (страница 32)
– Монадой. – тихо сказал Мишель.
Брюно не отозвался, допил вино.
– Бутылка пуста… – заметил он с легким недоумением. Потом встал и надел куртку. Мишель проводил его до порога. – Я люблю своего сына, – сказал Брюно. – Если он попадет в аварию, если с ним произойдет несчастье, я этого не вынесу. Я люблю этого мальчика больше всего на свете. И однако я никогда не мог смириться с его существованием.
Мишель кивнул. Брюно пошел к лифту.
Мишель вернулся к рабочему столу, написал на листе бумаги: “Пометить кое-что о крови”; затем лег, чувствуя, что надо поразмыслить, но почти сразу заснул. Через несколько дней ему попался на глаза этот листок, он добавил к той первой фразе слова “Закон крови” и минут десять просидел в задумчивости.
14
Утром 1 сентября Брюно встречал Кристиану на Северном вокзале. Она доехала на автобусе из Нуайона в Амьен и пересела на прямой поезд до Парижа. Погода стояла прекрасная; ее поезд прибыл в 11.37. Она надела длинное платье в цветочек с кружевными манжетами. Он обнял ее. У обоих бешено колотилось сердце.
Они пообедали в индийском ресторане, пошли к нему и занялись любовью. К ее приезду он натер паркет, поставил цветы в вазы, постелил чистые благоуханные простыни. Ему удалось долго сдерживаться, дожидаясь, пока она кончит; сквозь щелку между шторами пробивались солнечные лучи, вспыхивая в ее черных волосах с едва заметными седыми бликами. Она кончила один раз, потом тут же второй, внутри у нее все сжималось, словно в судорогах, и в этот момент он сам кончил в нее. Он прижался к ней, и они уснули.
Проснулись они около семи, солнце уже заходило между многоэтажками. Брюно открыл бутылку белого. Он никогда никому не рассказывал, как жил после того, как уехал из Дижона, и вот теперь собрался это сделать.
– В начале 1989 учебного года Анна получила должность в лицее Кондорсе. Мы сняли трехкомнатную квартиру на улице Родье, тесную и довольно темную. Виктор пошел в детский сад, так что днем я был свободен. Вот тогда-то я и зачастил к проституткам. В нашем квартале обнаружилось несколько салонов тайского массажа – “Новый Бангкок”, “Золотой лотос”, “Май Лин”; девушки там работали вежливые и улыбчивые, все шло хорошо. Примерно в то же время я начал ходить к психиатру, точно не помню, кажется, у него была борода, но не исключено, что я путаю его с персонажем какого-то фильма. Я пустился в рассказы о своей юности, долго говорил о массажных салонах и чувствовал, что он меня презирает, но от этого мне становилось даже легче. В общем, в январе я с ним расстался. Новый врач мне понравился, он принимал недалеко от станции метро Страсбур – Сен-Дени, так что на обратном пути я мог пошляться по пип-шоу. В приемной у доктора Азуле, так его звали, всегда лежали стопки “Пари-Матч” – словом, он произвел на меня впечатление хорошего специалиста. Мои проблемы его не особенно заинтересовали, но я не в претензии – ведь все и правда было до ужаса банально, я проявил себя фрустрированным, стареющим мудилой, который перестал хотеть свою жену. Его тогда как раз вызвали в качестве эксперта на суд над группой подростков-сатанистов, которые разрубили на куски и съели умственно отсталую девочку, – это, конечно, покруче будет. В конце каждого сеанса он советовал мне заняться спортом, он прямо зациклился на спорте – надо сказать, у него у самого появился животик. Короче, сеансы оказались вполне приятными, но немного занудными; он слегка оживлялся, только когда я затрагивал тему своих отношений с родителями. В начале февраля я приготовил для него занимательный случай из жизни. Это произошло в предбаннике “Май Лин”; войдя, я сел рядом с мужиком, лицо которого показалось мне смутно знакомым – но очень смутно, просто мелькнуло какое-то туманное ощущение. Потом его пригласили наверх и почти следом – меня. Массажные кабинки, их там было всего две, разделялись пластиковой шторкой, так что волей-неволей я оказался рядом с ним. В тот момент, когда девушка начала гладить мне низ живота намыленными грудями, меня вдруг осенило: мужик в соседней кабинке, которому тоже делают боди-массаж, – мой отец. Он постарел и впрямь стал похож теперь на пенсионера, это точно он, сомнений быть не может. Тут я услышал, как он кончил, словно пукнул. Я тоже кончил и подождал несколько минут, прежде чем одеться, – мне не хотелось сталкиваться с ним у выхода. Но в тот день, вернувшись домой после того, как я рассказал эту историю психиатру, я ему позвонил. Он удивился и, кажется, обрадовался моему звонку. Да, он вышел на пенсию и продал свою долю в каннской клинике; за последние годы потерял немало денег, но пока все в порядке, грех жаловаться. Мы договорились, что на днях повидаемся; но встреча наша произошла далеко не сразу.
В начале марта мне позвонили из академической инспекции. Одна учительница досрочно ушла в декретный отпуск, и в лицее города Мо открылась вакансия до конца учебного года. Я колебался, все же у меня остались ужасные воспоминания о Мо; ну, колебался я часа три, а потом понял, что мне плевать. Наверное, это и есть старость: эмоциональные реакции притупляются, зла не таишь, радостей не помнишь. Интересуешься в основном работой внутренних органов, их неустойчивым равновесием. Сойдя с поезда, я прошелся по городу и поразился, какой он маленький и уродливый – то есть вообще ничем не примечательный. Когда в детстве я приезжал в Мо воскресным вечером, мне казалось, что я попадаю в какой-то гигантский ад. Отнюдь, это оказался совсем крохотный адок, на удивление безликий. Дома, улицы… я ничего не узнавал; лицей тоже преобразился. Я зашел в бывший интернат, его давно закрыли, и в этом здании располагался теперь краеведческий музей. В этих залах мальчики били меня, унижали, им доставляло удовольствие плевать и писать на меня, макать меня головой в унитаз, но я не испытывал по этому поводу вообще никаких эмоций, разве что легкую грусть – самого общего характера. “Одно не дано Богу – бывшее сделать небывшим”, – утверждает где-то какой-то католический автор; а по мне, – судя по тому, что осталось от моего детства в Мо, – не велика хитрость.
Я несколько часов слонялся по городу, заглянул даже в “Пляжный бар”. Вспомнил Каролину Есаян и Патрисию Ховилер; впрочем, честно говоря, я их никогда и не забывал; на улицах мне ровным счетом ничего о них не напомнило. Мне попадалось по пути много молодежи, иммигрантов, особенно чернокожих, гораздо больше, чем в годы моей юности, эти перемены бросались в глаза. Потом я пошел в лицей. Директор был приятно удивлен, что я тут учился, и вознамерился найти мое личное дело, но я перевел разговор на другую тему, короче, пронесло. Мне досталось три класса: один десятый и два одиннадцатых – первый с художественным, второй с научным уклоном. Труднее всего, как я сразу понял, придется с первым, – в нем было всего три парня и около тридцати девочек. Около тридцати шестнадцатилетних девочек. Блондинки, брюнетки, рыжие. Француженки, арабочки, азиатки… Все восхитительные, все желанные. И они уже занимались сексом, по ним это было видно, они занимались сексом и меняли мальчиков, дело молодое; каждый день я проходил мимо автомата с презервативами и смотрел, как они, ничуть не стесняясь, вытаскивали их у меня на глазах.
Проблемы начались, когда я решил, что еще не все потеряно. Среди них наверняка полно дочек разведенных родителей, и уж как-нибудь я найду ту, что ищет в мужчине образ отца. Я чувствовал, что это может сработать. Но им ведь подавай отца мужественного, надежного, широкоплечего. Поэтому я отпустил бороду и записался в спортивный клуб. Борода удалась лишь отчасти: росла она реденько, и выглядел я довольно подозрительно, словно косил под Салмана Рушди; а вот мускулы не подвели, и за несколько недель я вполне прилично накачал дельтовидные и грудные мышцы. Проблемой, неожиданной проблемой, стал мой член. Сейчас это звучит дико, но в семидесятые годы нам было совершенно наплевать на размеры пениса; в подростковом возрасте я страдал от каких угодно физических комплексов, кроме этого. Не знаю, кто первым начал, наверное, педики; впрочем, эта тема затрагивается и в американских криминальных романах; зато она полностью отсутствует в творчестве Сартра. Короче, в душевой спортклуба я понял, что у меня очень маленький член. Дома я его измерил: 12 сантиметров, ну от силы 13 или 14, и то если оттянуть гибкий сантиметр до упора к корню члена. Так у меня появился новый источник переживаний, и тут уж ничего не попишешь, это фатальный, непоправимый изъян. С этого момента я возненавидел негров. В моем лицее их было не так много, в большинстве своем они учились в техническом лицее имени Пьера де Кубертена, в том самом, где блистательный Дефранс предавался философскому стриптизу и подлизывался к молодежи. В моем одиннадцатом классе был только один негр – здоровенный амбал по имени Бен. Он всегда носил бейсболку и кроссовки