Мишель Уэльбек – Элементарные частицы (страница 31)

В апреле, в подарок на день рождения, я купил Анне гепьер, шитый серебром. Она поупрямилась немного, но потом все же согласилась надеть его. Пока она пыталась застегнуть это сооружение, я допил шампанское. Потом услышал ее слабый, немного дрожащий голос: “Я готова…” Войдя в спальню, я сразу понял – пиздец. Ее отвисший зад был зажат подвязками, грудь так и не восстановилась после грудного вскармливания. Ей бы не повредила липосакция, инъекции силикона, далее по списку. но она ни за что не согласилась бы. Я зажмурился и сунул палец ей в стринги, но возбудиться не смог. В это время в соседней комнате исступленно заорал Виктор, испуская длинные, пронзительные, невыносимые крики. Она закуталась в халат и побежала к нему. Когда она вернулась, я просто попросил ее сделать мне минет. Сосала она плохо, задевая меня зубами; но я закрыл глаза и представил себе рот одной своей ученицы из десятого класса, родом из Ганы. Вообразив ее розовый, чуть шершавый язык, я смог кончить жене в рот. Я не собирался больше иметь детей. Прямо на следующий день я написал текст о семье, тот самый, который потом опубликовали.

– Он у меня есть. – перебил его Мишель. Он встал и взял журнал с книжной полки. Брюно с некоторым удивлением пролистал его и нашел нужную страницу.

Еще существуют в какой-то мере на свете семьи (Искры веры среди неверья, Искры любви среди отвращенья), Непонятно, Откуда идет их свеченье. Мы живем под ярмом ежедневной работы в каких-то неведомых учрежденьях, И один только путь остается у нас, чтобы все-таки жизнь состоялась, – это секс. (Да и то лишь для тех, для кого секс доступен, Для кого он возможен.) Брак и верность блокируют нам единственный доступ к существованию, Ведь не в офисе и не в классе обретаем мы силу, которая требует музыки, игр, ликования, И мы ищем свое назначенье, судьбу на дорогах любви, с каждым годом все более трудных, Тщетно ищем, кому предложить свое тело, все менее свежее, менее крепкое и уже не такое послушное, И исчезаем В пучине печали, Дойдя до предела отчаянья. Мы бредем одиноким путем туда, где сгущается мрак, Без детей и без женщин, Входим в озеро В сердце ночи (И вода на телах наших старых так холодна!).

Написав этот текст, Брюно мгновенно впал в нечто вроде этилической комы. Через два часа его разбудили вопли сына. В возрасте от двух до четырех лет у человеческих детенышей развивается повышенное осознание собственного “я”, что приводит к приступам эгоцентрической мании величия. Их цель – превратить свое социальное окружение (обычно состоящее из родителей) в рабов, потакающих их малейшим прихотям; эгоизм их не знает границ; таково следствие индивидуального существования. Брюно поднялся с ковра; вопли становились все громче, в них плескалась безумная ярость. Он раздавил две таблетки лексомила в капельке варенья и пошел в детскую. Виктор обкакался. Куда, черт возьми, подевалась Анна? Ее ликбез для черномазых заканчивался с каждым разом все позже. Он схватил засранный подгузник и бросил его на пол; вонь стояла ужасная. Ребенок запросто проглотил его смесь и застыл, словно его вырубили. Брюно надел куртку и отправился в ночной бар “Мэдисон” на улице Шодроннери. Он заплатил кредиткой три тысячи франков за бутылку “Дом Периньон”, которую успешно распил с какой-то прехорошенькой блондинкой; в одной из верхних комнат она долго дрочила ему, то и дело останавливаясь и сдерживая его. Ее звали Элен, родилась она недалеко от Дижона и изучала туризм; ей было девятнадцать лет. Когда он вошел в нее, она сжала влагалище, и ему досталось по меньшей мере три минуты полнейшего блаженства. Уходя, Брюно поцеловал ее в губы и настоял на чаевых – у него оставалось триста франков наличными.

На следующей неделе он решился показать свои опусы коллеге, преподавателю литературы лет пятидесяти, очень умному марксисту, поговаривали, что он гомосексуал. Фажарди был приятно удивлен. “Чувствуется влияние Клоделя… или, скорее, Пеги, его верлибра… Но вы очень оригинальны, в том-то и дело, в наши дни это большая редкость”. Относительно дальнейших шагов у него не было сомнений: “«Инфини»[29]. Это сейчас единственный серьезный литературный журнал. Вы должны послать свои тексты Соллерсу”. Брюно удивился, попросил повторить название, понял, что перепутал его с маркой матрасов “Инфинити”, и отправил тексты. Через три недели он позвонил в издательство “Деноэль”; к его изумлению, Соллерс подошел к телефону и предложил увидеться. По средам у него не было занятий, и он запросто мог смотаться туда-сюда в течение дня. В поезде он попытался вникнуть в “Странное одиночество”, довольно быстро сдался, хотя все же успел прочитать несколько страниц “Женщин”[30], особенно скабрезные пассажи. Они договорились встретиться в кафе на улице Университета. Издатель пришел с десятиминутным опозданием, размахивая мундштуком, который станет впоследствии его визитной карточкой.

– Вы живете в провинции? Досадно. Вам надо немедленно переехать в Париж. У вас талант.

Он сказал Брюно, что собирается опубликовать его текст об Иоанне Павле II в следующем номере журнала. Брюно был ошеломлен: он и не подозревал, что Соллерс в данный момент помешан на “католической контрреформации” и постоянно выступает со славословиями в адрес Папы.

– От Пеги я вообще тащусь! – восторженно воскликнул издатель. – А уж де Сад! де Сад! Почитайте для начала маркиза де Сада!

– А мой текст о семье…

– Да, тоже отличный. Вы, конечно, реакционер, поздравляю. Все великие писатели – реакционеры. Бальзак, Флобер, Бодлер, Достоевский – сплошь одни реакционеры. Но ведь ебаться тоже надо, а? Групповуха, то-сё. Это важно.

Через пять минут Соллерс распрощался с Брюно, оставив его в состоянии легкого нарциссического опьянения. На обратном пути он постепенно успокоился. Филипп Соллерс, похоже, известный писатель, но, как показало чтение “Женщин”, ему удавалось затащить в койку одних только старых блядей из культурных кругов; зайки, очевидно, предпочитали певцов? Учитывая вышесказанное, какого хрена печатать мудацкие стишки в дерьмовом журнале?

– Что не помешало мне купить пять экземпляров, когда вышел тот номер. К счастью, они решили обойтись без моего сочинения о Папе. – Он вздохнул. – Оно никуда не годилось… У тебя еще есть вино?

– Одна бутылка. – Мишель принес из кухни шестую и последнюю бутылку из ящика “Вьё пап”; он и правда уже подустал. – Ты ведь завтра работаешь, да? – спросил он.

Брюно не ответил. Он уставился на какую-то вполне определенную точку на паркете; но в этом месте паркета ничего не было, ничего определенного, кроме нескольких комочков грязи. Однако он оживился, услышав звук выдернутой пробки, и протянул Мишелю свой бокал. Он пил медленно, маленькими глоточками; теперь его взгляд блуждал где-то на уровне батареи; похоже, он не собирался продолжать разговор. Мишель подумал и включил телевизор: там шел документальный фильм о кроликах. Он убрал звук. Не исключено, что речь шла все же о зайцах – вечно он их путает. Он удивился, вновь услышав голос Брюно:

– Я пытался вспомнить, сколько времени я провел в Дижоне. Четыре года? Пять лет? Стоит только вступить в мир труда, как все годы становятся на одно лицо. Единственные события, которые еще остается пережить, связаны с медициной – ну и еще с растущими детьми. Виктор рос; он называл меня папой.

Внезапно он заплакал. Скорчившись на диване, он громко всхлипывал и сопел. Мишель взглянул на часы: было уже начало пятого. На экране дикая кошка держала в зубах труп кролика.

Брюно достал бумажный носовой платок и промокнул уголки глаз. Слезы продолжали течь. Он думал о своем сыне. Бедный маленький Виктор перерисовывал персонажей “Стрэнджа” и любил папу. А он доставил ему так мало радости, так мало дал любви – а теперь ему исполнится пятнадцать, и время счастья для него закончится.

– Анне хотелось еще детей, в сущности, жизнь домохозяйки ее вполне устраивала. Да ведь я сам подбил ее переехать поближе к Парижу, поискать там работу. Конечно, она не посмела отказаться – самореализация женщины напрямую зависит от профессиональной деятельности, так все тогда думали или делали вид, что думают, а ей прежде всего хотелось думать так же, как все остальные. Я прекрасно понимал, что на самом деле мы возвращаемся в Париж, чтобы спокойно развестись. В провинции люди все-таки часто видятся, общаются, и мне совсем не улыбалось, чтобы все судачили о нашем разводе, пусть даже в одобрительном и мирном тоне. Летом восемьдесят девятого года мы поехали в Club Med, это был наш последний совместный отдых. Я помню их дурацкие развлекательные мероприятия перед ужином и как я часами торчал на пляже, глазея на девиц; Анна беседовала с другими мамашами. Когда она переворачивалась на живот, я замечал ее целлюлит; когда переворачивалась на спину – растяжки. Дело было в Марокко, арабы держались неприветливо и агрессивно, нещадно палило солнце. Какой смысл зарабатывать себе рак кожи ради того, чтобы вечерами дрочить в своем бунгало. Виктор не вылезал из мини-клуба, вот он-то оттянулся там по полной… – Его голос снова дрогнул. – Я вел себя как скотина и знал, что веду себя как скотина. Обычно родители идут на жертвы ради ребенка, это нормальный путь. Я не мог смириться с тем, что моя молодость закончилась; не мог смириться с мыслью, что мой сын вырастет, станет молодым вместо меня и, возможно, добьется успеха в жизни, в то время как я свою просрал. Я хотел снова стать личностью.