Мишель Уэльбек – Элементарные частицы (страница 34)
Я провел три дня в больнице Сент-Анн, затем меня перевели в психиатрическую клинику Министерства образования в Веррьер-ле-Бюиссон. Азуле явно встревожился: в тот год много писали о педофилии, журналисты словно сговорились, типа “мочим педофилов-хуефилов”. И все это из-за ненависти к старикам, ненависти и отвращения к старости, становилось постепенно делом государственной важности. Девочке пятнадцать лет, я педагог, злоупотребивший своим авторитетом; вдобавок она еще и арабка. Короче, идеальный случай для увольнения с последующим самосудом. Через две недели Азуле немного расслабился: учебный год подходил к концу, и Адиля, очевидно, держала язык за зубами. Теперь можно было пойти по проторенной дорожке – депрессивный учитель с суицидальными наклонностями нуждается в стационаре психиатрического профиля… Самое удивительное, что лицей в Мо не считался особенно
Я пролежал в клинике чуть больше полугода; несколько раз меня навестил отец, он казался все более внимательным и усталым. Меня так напичкали нейролептиками, что ни малейшего сексуального желания я уже не испытывал; время от времени меня обнимали медсестры. Я прижимался к ним, замирал на минуту-другую и снова ложился. Мне сразу становилось настолько лучше, что главный психиатр посоветовал им не отказываться, если, понятное дело, у них нет принципиальных возражений. Он подозревал, конечно, что Азуле рассказал ему не все, но у него хватало пациентов посерьезнее, с острым бредом и шизофреников, так что ему было не до меня; к тому же у меня есть лечащий врач, я в надежных руках.
О дальнейшем преподавании, естественно, не могло быть и речи, но в начале 1991 года Министерство образования изыскало возможность пристроить меня в Комиссию учебных программ по французскому языку. Я лишился щадящего школьного графика и каникул, но зарплата осталась той же. Вскоре мы с Анной развелись. В том, что касается выплаты алиментов и поочередной опеки над сыном, мы сошлись на стандартном формате; впрочем, адвокаты не оставили нам выбора, это практически типовой договор. Мы оказались первыми в очереди, судья тараторил с дикой скоростью, и весь процесс развода не занял и четверти часа. В двенадцать с чем-то мы вместе вышли на ступени Дворца правосудия. Было самое начало марта, мне только что исполнилось тридцать пять, и я понимал, что первая часть моей жизни завершилась.
Брюно замолчал. Уже совсем стемнело, ни он, ни Кристиана не стали одеваться. Он поднял на нее глаза. И тут она сделала нечто удивительное: приблизилась к нему, обняла его за шею и расцеловала в обе щеки.
– Следующие несколько лет жизнь шла своим чередом, – тихо продолжал Брюно. – Я сделал себе пересадку волос, операция прошла успешно, хирург оказался другом моего отца. Я продолжал заниматься в спортклубе. Попробовал организовать свой отпуск с “Нувель фронтьер”, и снова с
– Тут нужно… – сказала она странным голосом, – нужно, чтобы кто-то проявил великодушие, сделал первый шаг. Не знаю, как бы я себя повела, будь я на месте твоей арабочки. Но я уверена, в тебе и тогда было что-то трогательное. Я думаю, или, по крайней мере, мне так кажется, что я бы согласилась доставить тебе удовольствие. – Она снова легла, положила голову между ног Брюно и несколько раз нежно провела языком по его члену. – Я бы чего-нибудь съела… – неожиданно сказала она. – Уже два часа ночи, но в Париже ведь все возможно, не так ли?
– Конечно.
– Хочешь кончить сейчас, или лучше я подрочу тебе в такси?
– Давай сейчас.
15. Гипотеза Макмиллана
Они доехали на такси до Ле-Аль и поужинали в брассери, открытой всю ночь. На закуску Брюно взял рольмопсы. Он подумал, что сейчас может произойти все что угодно, но тут же понял, что обольщается. У него в мыслях, конечно, вариантов было пруд пруди: он мог представлять себя хоть крысой, хоть солонкой, хоть энергетическим полем; на практике же его тело уже вовлечено в процесс медленного распада; то же самое происходит и с телом Кристианы. Несмотря на ночи, проведенные вместе, их индивидуальное сознание до самого конца будет существовать раздельно, как и их тела. Рольмопсы ни в коем случае не решат проблему, да и от сибаса с фенхелем толку не больше. Кристиана хранила молчание, задумчивое и довольно загадочное. Они заказали шукрут по-королевски с домашними монбельярскими колбасками. Пребывая в состоянии приятной расслабленности, свойственной мужчине, который только что кончил в объятиях любящей, сладострастной женщины, Брюно мельком подумал о своих рабочих проблемах, которые сводились, в общем, к следующему вопросу: какую роль может сыграть Поль Валери в преподавании французского языка в классах с научной специализацией? Он доел шукрут, заказал мюнстер и почувствовал, что склоняется к ответу “никакую”.
– Я ни на что не гожусь, – смиренно сказал Брюно. – Я не умею разводить свиней. Ничего не смыслю в производстве сосисок, вилок и мобильных телефонов. Я не в состоянии изготовить окружающие меня предметы, которые я использую или ем; более того, я не в состоянии понять процесс их производства. Если бы производство вдруг остановилось, если бы разом испарились все специалисты, инженеры и техники, я не смог бы ничего запустить снова. Окажись я вне экономико-промышленного комплекса, мне не удалось бы обеспечить даже собственное выживание: я не знаю, как себя прокормить, одеть, как уберечься от ненастья; мои личные технические навыки значительно уступают умениям неандертальца. Я полностью зависим от общества, в котором живу, и практически бесполезен для него: все, на что я способен, – это выдавать сомнительные комментарии к устаревшим культурным объектам. Однако я получаю зарплату, причем хорошую, гораздо выше средней. Большинство окружающих меня людей находятся в похожей ситуации. По сути, единственный полезный человек, которого я знаю, – это мой брат.
– Что же он совершил такого выдающегося?
Брюно на мгновение задумался и в поисках достаточно впечатляющего ответа повозил кусок сыра по тарелке.
– Он создал новых коров. Ну, я упрощаю, но его исследования правда способствовали появлению генетически модифицированных коров, дающих больше молока с превосходными питательными качествами.
– Он изменил мир. Я ничего не сделал, ничего не создал; абсолютно ничего не привнес в этот мир.
– И не навредил ему…
Лицо Кристианы помрачнело, она быстро доела мороженое. В июле 1976 года она провела две недели в поместье ди Меолы на склонах Ванту, в том самом месте, куда Брюно приезжал за год до этого с Аннабель и Мишелем. Она рассказала Брюно о том лете, и они обрадовались такому совпадению, но она тут же ужасно расстроилась. Если бы они познакомились в 76-м, когда ему было двадцать, а ей шестнадцать, подумала она, их жизнь могла бы сложиться совершенно иначе. Вот и первый звоночек: она поняла, что влюбляется в него.
– В принципе, – продолжала Кристиана, – это просто совпадение, и ничего невероятного в нем нет. Мои мудаки родаки принадлежали к либертарианской, отчасти битнической тусовке пятидесятых, как, собственно, и твоя мать. Возможно, они были знакомы, но у меня нет никакого желания это выяснять. Я презираю этих людей, даже, наверное, ненавижу их. Они олицетворяют зло, они породили зло, и я-то знаю, о чем говорю. Я очень хорошо помню то лето 76-го. Ди Меола умер через две недели после моего приезда; у него была терминальная стадия рака, и, судя по всему, его уже ничто не интересовало. Это, правда, не помешало ему ко мне приставать, я была тогда очень ничего себе, но он особо не упорствовал, думаю, он уже страдал физически. Двадцать лет он строил из себя мудрого старца, играл в духовную инициацию и т. д., лишь бы уложить к себе в койку побольше телок. Надо признать, что он выдержал этот образ до самого конца. Через две недели после моего приезда он принял какой-то яд, не слишком сильный, он подействовал через несколько часов; за оставшееся ему время он по очереди принял всех, кто находился в тот момент в его поместье, проведя с каждым по несколько минут, типа “смерть Сократа”, ну сам понимаешь. Он вещал, кстати, в том числе о Платоне, а также об Упанишадах и Лао-цзы, цирк да и только. Еще он много говорил об Олдосе Хаксли, не преминув напомнить, что был с ним знаком, пересказывал вкратце их беседы; он, наверное, немного приукрасил, не знаю, но, в конце концов, человек умирал. Когда подошла моя очередь, я очень разволновалась, но он просто попросил меня расстегнуть блузку. Он посмотрел на мою грудь, потом попытался что-то сказать, я не совсем поняла что, он уже еле языком ворочал. Вдруг он приподнялся и протянул ко мне руки. Я не протестовала. Он на мгновение уткнулся лицом мне в грудь и снова рухнул в кресло. У него сильно дрожали руки. Он кивком попросил меня уйти. В его взгляде я не увидела никакой духовной инициации, никакой мудрости; в его взгляде читался только страх.