Мишель Уэльбек – Элементарные частицы (страница 25)

Они провели вместе всю неделю, а накануне отъезда Брюно пошли поужинать в рыбный ресторан в Сен-Жорж-де-Дидонне. Вечер был теплым и безветренным, и пламя свечей на их столике едва мерцало. Из ресторана открывался вид на устье Жиронды, вдали виднелся мыс Грав.

– Глядя на лунную дорожку на воде, – сказал Брюно, – я с необыкновенной ясностью осознаю, что у нас нет ничего, абсолютно ничего общего с этим миром.

– Тебе правда надо уезжать?

– Да, я должен провести две недели с сыном. Вообще-то я собирался уехать еще на прошлой неделе, так что теперь уж точно нельзя откладывать. Его мать улетает послезавтра, у нее уже все забронировано.

– Сколько лет твоему сыну?

– Двенадцать.

Кристиана задумалась и отпила глоток мюскаде. Она надела длинное платье, накрасилась и выглядела очень молодо. Сквозь кружевной лиф просвечивала грудь, огоньки свечей плясали в ее глазах.

– По-моему, я немножко влюбилась… – сказала она. Брюно ждал, боясь пошевелиться, в полном оцепенении. – Я живу в Нуайоне, – продолжала она. – С сыном у меня не возникало проблем, пока ему не исполнилось тринадцать. Возможно, он скучал по отцу, не знаю. Да и вообще, нужен ли детям отец? Он-то в сыне точно не нуждался. Поначалу он забирал его время от времени, они ходили в кино или в “Макдоналдс”, но он старался всегда привести его обратно пораньше. Потом он стал появляться все реже и реже, а когда переехал на юг со своей новой девушкой, то и вовсе пропал. Так что я воспитывала сына практически одна и, наверное, слишком многое ему позволяла. Два года назад он взял в привычку уходить по вечерам, тусовался в сомнительных компаниях. Многих это удивляет, но Нуайон – довольно опасный город. У нас много черных и арабов, Национальный фронт на последних выборах набрал 40 %. Я живу в многоквартирном доме на окраине, дверцу моего почтового ящика просто вырвали, я не могу ничего оставить в подвале. Мне часто бывает страшно, иногда поблизости раздаются выстрелы. Вернувшись домой, я запираюсь на все замки и никогда не выхожу на улицу ночью. Случается, сижу в розовом Минителе[24], и все. Сын приходит поздно, а то и вообще не приходит. Я не смею ему ничего сказать, боюсь, что он меня ударит.

– Нуайон далеко от Парижа?

– Ну что ты, – улыбнулась она, – это в Уазе, всего в восьмидесяти километрах… – Она замолчала и снова улыбнулась; ее лицо в эту минуту светилось нежностью и надеждой. – Я любила жизнь, – добавила она. – Я любила жизнь, я была от природы чувственной и ласковой, мне всегда нравилось заниматься любовью. Что-то пошло не так, я не совсем понимаю что, но что-то пошло не так в моей жизни.

Брюно уже сложил палатку, отнес вещи в машину; последнюю ночь он провел в ее трейлере. Утром он попытался войти в нее, но на этот раз потерпел неудачу. Он разволновался, занервничал.

– Кончи на меня, – попросила она. Она размазала сперму по лицу и груди. – Заезжай ко мне, – сказала она, когда он выходил.

Он обещал, что заедет. Была суббота, первое августа.

9

Вопреки обыкновению, Брюно поехал по проселочным дорогам. Не доезжая до Партене, он ненадолго остановился. Ему надо было подумать; да, но о чем, собственно? Он припарковался посреди унылого, тихого пейзажа, возле канала с почти стоячей водой. Там то ли росли, то ли гнили водные растения, поди разбери. Тишину нарушали невнятные потрескивания – должно быть насекомые. Он растянулся на травянистом склоне и понял, что течение все же есть, совсем слабое: канал медленно катил свои воды к югу. Лягушек не наблюдалось.

В октябре 1975 года, перед самым началом занятий в университете, Брюно переехал в однокомнатную квартиру, купленную для него отцом; он тогда подумал, что у него образуется новая жизнь. Но быстро разуверился в этом. Правда, на филфаке в Сансье учились девушки, много девушек, но все они, похоже, были заняты или, по крайней мере, явно не жаждали, чтобы ими занимался он. Он ходил на все семинары и лекции в надежде с кем-нибудь познакомиться и вскоре стал хорошо учиться. В кафетерии он видел девушек, слышал их болтовню: они тусовались, встречались с друзьями, приглашали друг друга на вечеринки. Брюно начал много есть. Со временем у него даже выработался особый гастрономический маршрут по бульвару Сен-Мишель. Для затравки он покупал хот-дог на углу улицы Гей-Люссака, затем, чуть дальше, заказывал пиццу, иногда греческий сэндвич. В “Макдоналдсе” на перекрестке с Сен-Жерменом съедал несколько чизбургеров, запивая их кока-колой и банановым милкшейком; затем, пошатываясь, шел по улице де ла Арп и завершал свой путь в тунисских кондитерских. По дороге домой заходил в “Латен”, там можно было в один присест посмотреть два порнофильма. Иногда он торчал перед кинотеатром аж полчаса, делая вид, что изучает маршруты автобусов, в тщетной надежде увидеть входящую женщину или парочку. Чаще всего он все-таки покупал билет: в зале ему сразу становилось легче – билетерша проявляла чудеса такта. Мужчины садились поодаль друг от друга, между ними всегда оставалось несколько свободных мест. Он тихо дрочил, смотря “Похотливых медичек”, “Автостопщицу без трусов”, “Училку с раздвинутыми ногами”, “Сосок” и многие другие фильмы. Единственный неловкий момент возникал на выходе: он попадал прямо на бульвар Сен-Мишель и вполне мог столкнуться нос к носу с какой-нибудь однокурсницей. Обычно он дожидался, пока кто-нибудь встанет, и шел почти вплотную следом, делая вид, что случайно зашел на порнуху с приятелем – все не так унизительно. Домой он возвращался около полуночи и читал Шатобриана и Руссо.

Пару раз в неделю Брюно решал начать новую жизнь, придать ей кардинально иное направление. Вот как он за это брался: для начала раздевался догола и смотрел на себя в зеркало – главное, считал он, дойти до крайней степени самоуничижения, в полной мере осознать всю мерзость своего выпирающего живота, брылей, отвисшей задницы. Затем гасил везде свет. Он стоял прямо, ноги вместе, руки скрещены на груди, и чуть наклонял голову вперед, для пущего самопогружения. После чего делал медленный глубокий вдох, надувая до предела свой отвратительный живот, и так же медленно выдыхал, мысленно произнося какое-нибудь число. Все числа одинаково важны, концентрация не должна ослабевать, но самые важные из них – это четыре, восемь и, конечно, шестнадцать, самое последнее. Когда, досчитав до шестнадцати, он снова встанет и со всей силы выдохнет, то превратится в принципиально нового человека, готового наконец жить, вливаться в поток бытия. Отныне ему будут чужды чувства страха и стыда, он будет нормально питаться и нормально вести себя с девушками. “Сегодня первый день твоей оставшейся жизни”.

Этот ритуал никак не отразился на его самооценке, но зато мог пригодиться в борьбе с булимией: ему удавалось порой продержаться целых два дня, прежде чем у него случался рецидив. Он объяснял эти неудачи недостатком концентрации, но немного погодя надежда возвращалась к нему. Он ведь еще так молод.

Однажды вечером, выходя из южнотунисской кондитерской, он столкнулся с Анник. Он не видел ее с момента их краткой встречи летом 1974-го. Она еще больше подурнела и теперь явно страдала от ожирения. За квадратными очками в черной оправе, подчеркивавшей нездоровую белизну кожи, ее карие глазки казались совсем маленькими. Они выпили кофе, оба чувствовали себя неловко. Она тоже училась на филфаке в Сорбонне и снимала неподалеку комнату, выходившую окнами на Сен-Мишель. Прощаясь, она оставила ему свой номер телефона.

В течение последующих недель он несколько раз забегал к ней. Она так стеснялась своей внешности, что отказывалась раздеваться, но в первый же вечер предложила сделать ему минет под тем предлогом, что не принимает противозачаточные, – о своем теле она не сказала ни слова. “Честно, мне так больше нравится…” Она не вела светскую жизнь и по вечерам сидела дома. Заваривала себе травяной чай, пробовала соблюдать диету, но ничего не помогало. Несколько раз Брюно пытался снять с нее брюки, она съеживалась, молча и грубо отпихивала его. В конце концов он сдавался и вынимал член. Она сосала его быстро, чересчур энергично, и он кончал ей в рот. Иногда они разговаривали об учебе, но недолго, обычно он спешил уйти. Она и правда была ужасно некрасивая, и он вряд ли мог представить себя с ней на улице, в ресторане или в очереди в кинотеатр. Он нажирался до рвоты тунисскими сластями; поднимался к ней, она делала ему минет, он уходил. Ну, так оно и лучше.

В тот вечер, когда умерла Анник, погода стояла очень теплая. Был еще только конец марта, а в воздухе уже чувствовалась весна. В своей любимой кондитерской Брюно купил длинную “сигару” с миндальной начинкой и спустился к Сене. Голос из громкоговорителей на прогулочном кораблике раздавался далеко вокруг, отдаваясь эхом от стен Нотр-Дама. Он дожевал липкий, покрытый медом рулетик и снова ощутил острое отвращение к себе. А что, это идея, подумал он, попробовать прямо здесь, в центре Парижа, среди людей и вещей. Глаза закрыты, пятки вместе, руки скрещены на груди. Медленно, но решительно, в состоянии крайней сосредоточенности он начал считать. На магической цифре шестнадцать открыл глаза и распрямился. Кораблик исчез, набережная опустела. Было все так же тепло.