Мишель Уэльбек – Элементарные частицы (страница 27)

Они пошли поесть в ресторан на углу, где предлагалось китайское фондю на двоих за 270 франков. Мишель уже три дня не выходил из дому.

– Я сегодня ничего не ел, – с легким удивлением заметил он, все еще держа в руках книгу. – Свой последний роман, “Остров”, Хаксли опубликовал в 1962-м, – продолжал он, помешивая клейкий рис. – Действие происходит на райском тропическом острове – растительность и ландшафты навеяны, вероятно, Шри-Ланкой. На этом острове, вдали от великих торговых путей двадцатого века, сформировалась самобытная цивилизация, высокоразвитая технологически и в то же время бережно относящаяся к природе: мирная, полностью освободившаяся от семейных неврозов и иудео-христианских запретов. Нагота там естественна, сладострастие и любовь в порядке вещей. Роман вполне себе заурядный, но читается легко. Он оказал огромное влияние на хиппи, а через них – на адептов нью-эйдж. Если присмотреться, то гармоничные сообщества, описанные в “Острове” и в “Дивном новом мире”, имеют много общего. Не исключено, что сам Хаксли, будучи уже, возможно, в маразме, не осознавал этого сходства, но общество, описанное в “Острове”, так же близко к “Дивному новому миру”, как либертарианское общество хиппи – к либеральному буржуазному обществу, точнее, к его шведской социал-демократической разновидности. – Он сделал паузу, обмакнул тигровую креветку в острый соус и отложил палочки. – Олдос Хаксли, как и его брат, был оптимистом… – сказал он наконец с некоторым даже отвращением. – Самыми важными последствиями метафизической мутации, породившей материализм и современную науку, стали рационализм и индивидуализм. Ошибка Хаксли заключается в том, что он неверно проанализировал соотношение сил между ними. В частности, его ошибка в том, что он недооценил рост индивидуализма, вызванный обостренным осознанием смерти. Индивидуализм порождает свободу, чувство собственного “я”, потребность выделиться на общем фоне и ощутить превосходство над другими. В рациональном обществе, подобном тому, что описано в “Дивном новом мире”, эту борьбу удается ослабить. Экономическая конкуренция, метафора господства над пространством, теряет актуальность в обществе изобилия, где экономика строго регламентирована. Сексуальная конкуренция, метафора господства над временем посредством деторождения, теряет актуальность в обществе, где секс и деторождение окончательно разделены; но Хаксли забывает принять во внимание индивидуализм. Он не сумел понять, что секс, будучи отделен от деторождения, существует не столько как принцип получения удовольствия, сколько как основа нарциссической дифференциации; то же самое можно сказать и о стремлении разбогатеть. Почему шведская социал-демократическая модель так и не смогла победить либеральную модель? Почему ее даже не опробовали в области сексуального удовлетворения? Потому что метафизическая мутация, произведенная современной наукой, влечет за собой индивидуацию, тщеславие, ненависть и желание. Желание – в отличие от удовольствия – уже само по себе источник страдания, ненависти и несчастья. Все философы – не только буддисты, не только христиане, но все уважающие себя философы – это знали и этому учили. Что касается утопистов от Платона до Хаксли и Фурье, то они предлагают свое решение – заглушить желание и связанные с ним муки, организовав немедленное его удовлетворение. Эротически-рекламное общество, в котором живем мы, стремится, напротив, организовать желание, раздуть желание до невиданных масштабов, удерживая при этом его удовлетворение в сфере частной жизни. Чтобы такое общество функционировало, чтобы конкуренция не ослабевала, желание должно расти, распространяться и пожирать жизнь человека. – Он в изнеможении вытер лоб; к еде он так и не притронулся.

– Можно внести коррективы, небольшие коррективы гуманистического порядка… – тихо сказал Брюно. – Ну, нечто, что позволяет забыть о смерти. В “Дивном новом мире” речь идет о транквилизаторах и антидепрессантах; в “Острове” мы имеем дело скорее с медитацией, психоделиками и отдельными невнятными элементами индуистской религиозности. На практике люди сегодня пытаются сочетать одно с другим.

– Джулиан Хаксли тоже посвящает вторую часть “Что я смею думать?” обсуждению вопросов религии, – с растущим отвращением возразил Мишель. – Он явно понимает, что прогресс науки и материализма подорвал основы всех традиционных религий; он также понимает, что ни одно общество не выживет без религии. Он тратит сто с лишним страниц на попытку подвести фундамент под некую религию, сопрягаемую с современным состоянием науки. Результаты его не слишком убедительны, но, с другой стороны, и общество наше не совершило прорыва в этом направлении. На самом деле, когда все надежды на слияние того и другого разбиваются об очевидность физической смерти, тщеславие и жестокость неизбежно возрастают. Ну, справедливости ради, – неожиданно заключил он, – то же самое можно сказать и о любви.

11

После встречи с Брюно Мишель провалялся в постели целых две недели. А ведь правда, спрашивал он себя, как обществу выжить без религии? Даже отдельному человеку это, похоже, непросто. В течение нескольких дней он созерцал батарею слева от кровати. В холодный сезон она заполняется горячей водой – это полезный и хитрый агрегат; но как долго западный мир сможет просуществовать вообще без религии? В детстве он любил поливать растения в огороде. У него сохранился маленький черно-белый снимок квадратной формы, на котором он запечатлен с лейкой в руках, под присмотром бабушки; ему тут, наверное, лет шесть. Позже он полюбил ходить за покупками; на сдачу с хлеба ему разрешалось купить карамельку. Потом он шел на ферму за молоком; возвращался уже в сумерках, размахивая алюминиевым бидоном с еще теплым молоком – ему страшновато было идти в низине по заросшей колючим кустарником тропинке. А сейчас каждый поход в супермаркет превращался в пытку. И это при том, что ассортимент продуктов постоянно меняется, то и дело появляются новые линейки замороженных готовых блюд для холостяков. Совсем недавно в мясном отделе своего “Монопри” он впервые увидел стейк из страуса.

Чтобы обеспечить воспроизводство, двойная спираль молекулы ДНК расплетается на две нити, каждая из которых притягивает к себе комплементарные нуклеотиды. Момент разделения опасен тем, что в это время вполне могут произойти случайные, неконтролируемые и, как правило, вредные мутации. Голод и впрямь стимулирует работу мозга, и в конце первой недели Мишель интуитивно понял, что идеальное воспроизводство невозможно до тех пор, пока молекула ДНК сохраняет форму двойной спирали. Вероятно, для обеспечения бесперебойной репликации в течение множества поколений клеток необходимо, чтобы структура, несущая генетическую информацию, имела компактную топологию – например, наподобие ленты Мёбиуса или тора.

В детстве он не мог смириться с тем, что все вещи неизменно портятся, ломаются, изнашиваются. Поэтому в течение многих лет хранил сломанную пополам белую пластмассовую линейку, неутомимо склеивая ее и обматывая в несколько слоев изолентой. В конце концов линейка утратила прямизну, по ней уже нельзя было даже линию провести, то есть она перестала выполнять свою функцию линейки; тем не менее он не выбрасывал ее. Линейка снова ломалась, он чинил ее, добавлял очередной слой скотча и убирал обратно в пенал.

Одним из признаков гениальности Джерзински, – писал много лет спустя Фредерик Хубчежак, – был тот факт, что он не ограничился своей первоначальной интуитивной догадкой, что половое размножение само по себе является источником разрушительных мутаций. На протяжении тысячелетий, – продолжал Хубчежак, – во всех человеческих культурах присутствовало более или менее отчетливое инстинктивное понимание неразрывной связи между сексом и смертью; ученый, неопровержимо доказавший эту связь с помощью аргументов молекулярной биологии, по идее, должен был на этом остановиться и считать свою задачу выполненной. Однако Джерзински интуитивно понял, что ему следует выйти за рамки вопроса полового размножения и изучить общие топологические условия клеточного деления.

Уже в первом классе начальной школы в Шарни Мишеля поразила жестокость мальчиков. Конечно, там учились крестьянские отпрыски, то есть звереныши, дети природы. Но приходилось только удивляться тому, с какой безудержной, неподдельной радостью они прокалывали жаб то кончиком циркуля, то пером; фиолетовые чернила растекались под кожей несчастного животного, и оно медленно погибало от удушья. Они становились в круг и с горящими глазами наблюдали за его агонией. У них была еще одна излюбленная забава – отрезать усики улиткам школьными ножницами. Рожки, увенчанные маленькими глазками, – главный орган чувств улитки. Лишившись рожек, улитка превращается в вялый, страдающий комок плоти, потерянный в пространстве. Мишель быстро сообразил, что в его интересах дистанцироваться от юных скотов; а вот девочек, куда более мягких созданий, можно не опасаться. Это первое интуитивное представление об окружающем мире подтверждалось каждую среду в вечерней программе “Жизнь животных”. Единственный проблеск преданности и альтруизма в беспросветной мерзости и постоянной бойне, к которым сводится их удел, это материнская любовь, вернее, материнский инстинкт, короче нечто, незаметно и поэтапно перерастающее в материнскую любовь. Самка кальмара, жалкое создание длиной каких-нибудь двадцать сантиметров, не задумываясь нападает на ныряльщика, подплывшего слишком близко к ее икре.