Мишель Уэльбек – Элементарные частицы (страница 28)

И сейчас, спустя тридцать лет, он пришел к тому же выводу: женщины, безусловно, лучше мужчин. Они такие ласковые, любящие, жалостливые и мягкие; они в меньшей степени склонны к насилию, эгоизму, самоутверждению и жестокости. Они рассудительнее, умнее и трудолюбивее.

А для чего, собственно, думал Мишель, наблюдая за движением солнца по шторам, нужны мужчины? Возможно, в стародавние времена, когда водилось много медведей, мужественность играла какую-то особую, незаменимую роль; но в последние несколько столетий мужчины уже явно ни на что не годны. Изредка они от скуки играют в теннис, и это еще полбеды; но бывает, что им взбредет в голову двигать историю вперед, то есть, по сути, развязывать революции и войны. Помимо причиняемых ими бессмысленных страданий, революции и войны уничтожают все лучшее, что было в прошлом, неизменно разрушают все до основания, чтобы затем построить заново. Не вписываясь в закономерный поступательный прогресс, эволюция человечества принимает, таким образом, хаотичный, бесформенный, беспорядочный и насильственный характер. И во всем этом виноваты (с их пристрастием к игре и риску, с их смехотворным тщеславием, безответственностью и врожденной жестокостью) непосредственно и исключительно мужчины. Мир, состоящий из женщин, был бы бесконечно лучше со всех точек зрения; он продвигался бы – пусть медленно, но неуклонно, без вредных переоценок и не сдавая назад – к состоянию всеобщего счастья.

Утром 15 августа он встал и вышел из дому, надеясь, что на улицах еще пусто; так оно, в общем, и оказалось. Он сделал тогда несколько записей, на которые наткнется лет десять спустя, сочиняя самую важную свою работу “Пролегомены к идеальной репликации”.

В это время Брюно вез сына к своей бывшей жене; он совсем измучился и приуныл. Анна вернулась из путешествия, организованного “Нувель фронтьер”, то ли на остров Пасхи, то ли в Бенин, всего не упомнишь; она, вероятно, завела там подружек, они обменялись адресами – она увидится с ними пару раз, а потом ей это надоест; но мужика она точно не подцепила – у Брюно сложилось впечатление, что Анна вообще поставила на мужиках крест. Она отведет его на пару минут в сторонку и спросит: “Как все прошло?” Он ответит: “Хорошо”, – спокойным, самоуверенным тоном, который так нравится женщинам, и с легкой иронией добавит: “Виктор, правда, постоянно торчал перед телевизором”. Вскоре ему станет не по себе: Анна бросила курить и с тех пор не выносит, чтобы кто-то курил у нее дома; ее квартира обставлена со вкусом. Когда придет время прощаться, его охватит сожаление, и он опять задастся вопросом, как бы так все изменить; быстро поцелует Виктора и уйдет. Так закончатся его каникулы с сыном.

На самом деле эти две недели стали для него сущим адом. Лежа на матрасе с бутылкой бурбона под рукой, Брюно прислушивался к звукам, которые издавал его сын в соседней комнате: писал, спускал воду, щелкал пультом от телевизора. Он часами тупо разглядывал батарею, даже не подозревая, что и его брат занят тем же. Виктор спал на раскладном диване в гостиной и смотрел телевизор по пятнадцать часов в день. К тому времени, когда Брюно просыпался утром, он уже успевал включить мультики на канале M6. Виктор надевал наушники. Он не хамил, не пытался ему досадить, но им было абсолютно нечего сказать друг другу. Дважды в день Брюно разогревал готовые блюда, и они ели, сидя лицом к лицу, но не произнося ни слова.

Как же они дошли до жизни такой? Виктору несколько месяцев назад исполнилось тринадцать. Еще недавно он любил рисовать и показывал свои картинки отцу. Он перерисовывал героев комиксов “Марвел” – доктора Дума, мистера Фантастика и Фараона из будущего, – придумывая им новые приключения. Иногда они играли в “Тысячу миль” и по утрам в воскресенье ходили в Лувр. Ко дню рождения Брюно десятилетний Виктор написал на листе бумаги Canson огромными разноцветными буквами: ПАПА Я ТЕБЯ ЛЮБЛЮ. Теперь все закончилось. Закончилось навсегда. И Брюно знал, дальше все только осложнится: от взаимного безразличия они постепенно перейдут к взаимной ненависти. Через пару лет самое большее его сын попытается встречаться со своими сверстницами – и Брюно тоже будет хотеть этих пятнадцатилетних девочек. Они станут соперниками, ведь для мужчин это естественное состояние. Они словно звери, дерущиеся в одной клетке по имени время.

По дороге домой Брюно купил у арабского бакалейщика две бутылки анисового ликера, а затем, перед тем как нажраться вусмерть, позвонил брату и предложил завтра повидаться. У Мишеля внезапно проснулся аппетит после долгого недоедания, и когда приехал Брюно, он пожирал один за другим ломти итальянской колбасы, запивая их полными бокалами вина. “Угощайся, – невнятно произнес он, – угощайся…” У Брюно создалось впечатление, что он его почти не слышит. Это было похоже на разговор с психиатром или с непробиваемой стеной. Тем не менее он заговорил:

– Мой сын много лет тянулся ко мне, нуждался в моей любви; я же вечно хандрил, жаловался на жизнь и оттолкнул его, в надежде, что мне станет лучше. Тогда я не понимал, что годы пролетят так быстро. Ребенок в возрасте от семи до двенадцати – прекрасное доброе существо, рассудительное и открытое. Для него все в мире закономерно, и он живет в радости. Он полон любви, а сам довольствуется той любовью, которую мы готовы ему дать. Потом все идет наперекосяк. Все непоправимо портится.

Мишель съел последние два куска колбасы и налил себе еще вина. Его руки ужасно дрожали. Брюно продолжал:

– Нет ничего глупее, агрессивнее, злее и несноснее подростка, особенно когда он в компании сверстников. Подросток – это монстр, помноженный на кретина, к тому же он отличается неслыханным конформизмом; внезапно кажется, что этот вредина (пока он был ребенком, такое и в голову не могло прийти) сосредоточил в себе все худшее, что есть в человеке. Как тут не поверить, что сексуальность – это, несомненно, абсолютное зло? Не понимаю, как люди выживают под одной крышей с подростком. Я лично считаю, что им это удается только потому, что их жизнь абсолютно пуста; впрочем, моя жизнь тоже пуста, но мне это не удалось. Все равно все врут, и врут по-глупому. Мы развелись, но остались хорошими друзьями. Сын приезжает ко мне на выходные раз в две недели; но это же херня. Вопиющая херня. На самом деле мужчины никогда не интересовались своими детьми, никогда не питали к ним любви, да и вообще мужчины не способны на любовь, это чувство им совершенно чуждо. А не чуждо им вожделение, животная похоть и соперничество между самцами; потом, гораздо позже, уже состоя в браке, они рано или поздно – в прежние времена – начинали ощущать определенную благодарность к своей спутнице жизни за то, что она родила им детей, что умело вела хозяйство, вкусно готовила и старалась в постели; тогда они испытывали удовольствие оттого, что спят вместе. Возможно, это совсем не то, чего хотели женщины, возможно, тут имело место недопонимание, но это чувство бывало очень сильным – и пусть мужчин охватывало возбуждение, кстати неуклонно иссякающее, если им выпадал случай трахнуть кого-нибудь на стороне, они буквально жить не могли без жены, а когда, по несчастью, они ее лишались, то пили горькую и быстро умирали, обычно в течение нескольких месяцев. Дети же предназначались для того, чтобы унаследовать ремесло, правила жизни и состояние отцов. Это касалось, разумеется, знати, но также и купцов, ремесленников и крестьян, всех классов, по сути. Сегодня все это быльем поросло: я получаю зарплату, снимаю жилье, мне нечего передать сыну. Я не могу научить его никакому ремеслу, я не представляю, чем он займется, когда вырастет; к тому времени правила жизни, которым я следовал, утратят для него всякое значение – он будет жить в другой вселенной. Принимая идеологию постоянных перемен, мы соглашаемся с тем, что жизнь человека сводится строго к его индивидуальному бытию, то есть прошлые и будущие поколения совершенно не важны в его глазах. Так мы и живем, и рождение ребенка сегодня лишено для мужчины всякого смысла. С женщинами дело обстоит иначе, потому что они по-прежнему испытывают потребность кого-нибудь любить, что несвойственно и никогда не было свойственно мужчинам. Глупо делать вид, что мужчинам тоже нужно возиться с детьми, играть с ними и гладить по головке. Мы хоть и твердим много лет, что нужно, но все равно это чушь. После развода, когда распадается семья, отношения с детьми сразу теряют всякий смысл. Ребенок – это капкан, и вот он захлопнулся, теперь он враг, которого тебе вменяется содержать, и он тебя переживет.

Мишель встал и вышел на кухню налить себе воды. Перед его глазами в воздухе закрутились цветные колесики, его затошнило. Сейчас главное унять дрожь в руках. Брюно прав: отцовская любовь – это фикция, ложь. Ложь полезна, когда она позволяет преобразовать реальность, подумал он; но если преобразование не удается, остается только ложь, горечь и ясное понимание, что это ложь.

Он вернулся в гостиную. Брюно сидел съежившись в кресле, неподвижно, словно мертвый. Между многоэтажками опускалась ночь; в конце очередного душного дня немного посвежело. Его взгляд упал вдруг на пустую клетку, в которой несколько лет прожил его кенарь. Надо будет ее выбросить, он не собирается искать ему замену. Он мимолетно подумал о соседке напротив, журналистке из “20 лет”; он не видел ее уже пару месяцев, может, она переехала. Он заставил себя сосредоточиться на руках и заметил, что дрожь утихла. Брюно так и не шелохнулся, и они помолчали еще несколько минут.