Мишель Куок – Не доллар, чтобы всем нравиться (страница 28)
– Если тебе на «Горн» плевать, зачем ты вообще выставил свою кандидатуру?
Снова длинная пауза, как будто он пытается провернуть старый журналистский трюк: слегка затянуть молчание, чтобы респонденту пришлось разговориться, лишь бы избежать неловкости. Только вот вопросы здесь задаю я, а не он.
Наконец Лен садится на кровати.
– Я услышал, как мама говорила папе, что волнуется за меня, – признается он, рассматривая свои носки. – Она беспокоится, что без бейсбола я стану как он. Лишенным всяких амбиций.
– А кем работает твой папа?
– Маркетологом в большой фармацевтической компании. Но он мог бы стать профессором. По крайней мере он этого хотел. Он кандидат наук по сравнительному литературоведению. – На секунду Лен перестает швырять мяч. – Он вроде бы доволен своей нынешней работой, но мама говорит, что он просто блистательно примирился с тем, что есть.
Теперь Лен принимается бросать мяч в стену, и каждый раз слышен громкий удар.
– Так что в тот вечер, накануне выборов в «Горне», я подумал, почему бы и нет. Что может быть амбициознее, чем попытаться стать главным редактором газеты, в которой ты едва начал писать?
Так вот, значит, как он решил? Даже Ким, когда выбирает блеск для губ, дольше обдумывает свое решение. И вдруг мне становится совсем не стыдно, что я планирую акцию протеста против него. Ни капельки.
– Но потом я понял, что у меня были неверные мотивы. По многим причинам. – Он поглядывает на меня краем глаза. – Но в основном из-за того, что я как бы согласился с мамой, хотя на самом деле это не так.
– Что у тебя нет амбиций? Или что ты как твой папа?
– Что не иметь амбиций – это плохо.
Я смотрю, как Лен бросает этот идиотский мяч в стену комнаты – комнаты, которую ему ни с кем не приходится делить, в которой стоит стул, символизирующий, что, скорее всего, ему достанется место в Принстонском университете, – а он сам, видите ли, философствует, нужны ли человеку амбиции.
– Может, это и неплохо, – говорю я, и Лен роняет мяч от удивления. – Для тебя. Но если у меня не будет амбиций, то я буду как моя сестра – учиться там, где скажут родители, и ждать, пока какой-нибудь милый молодой китаец возьмет меня в жены.
На минуту Лен задумывается.
– Вот, значит, как?
Тут у меня звонит телефон, и я беру трубку:
– Привет, мам.
– Я на месте. Чей это дом?
Я чуть не говорю, что это дом друга, но потом обрываю себя, наблюдая, как Лен встает и заколачивает мяч в корзину, даже не приподнимаясь на цыпочки. Он пытается делать вид, что не подслушивает, хотя вряд ли он знает кантонский диалект.
– Одноклассника. Мы работаем в группе.
– Ясно. У меня плохая новость.
При этом заявлении у меня сдавливает грудь, хотя на самом деле это может быть что угодно, от штрафа за не возвращенную вовремя библиотечную книгу до смерти знакомого. Говоря о чем-то неприятном, мама выражается всегда одинаково.
– Я сейчас выйду.
Я запихиваю учебник по алгебре в рюкзак и взваливаю его на плечи.
– У тебя все нормально? – спрашивает Лен, прислоняясь к комоду.
– Не знаю. Сейчас пойду и выясню. – Я рассеянно покачиваю локтями. – Спасибо, что… – Не знаю, что сейчас сказать. – Спасибо, что разрешил задержаться у тебя.
– Пожалуйста. – Он пропускает меня, и я спешу убраться. – Передавай маме привет.
Эта фраза до меня доходит уже в коридоре, и, когда я оглядываюсь через плечо, Лен чуть улыбается мне, и я (хоть и всего на мгновение) забываю все свои тревоги.
17
Плохая новость заключается в том, что закусочная, где работает папа, закрывается. такое известие можно смело назвать не просто плохим, а отвратительным.
Мама высказывает свои переживания на этот счет всю дорогу домой, за ужином, за мытьем посуды, а мы с Ким мрачно слушаем, не говоря друг другу ни слова.
– Вашему папе вечно так не везет, – говорит мама, оттирая сотейник потрепанной губкой. – У него сплошные трудности.
Когда папа возвращается домой, он ведет себя стоически, совсем не как человек, чье рабочее место скоро испарится из-за каприза ресторанного бизнеса в Маленьком Сайгоне.
– Сколько тебе осталось отработать? – спрашивает мама.
– Неделю, – отвечает папа.
– И все?
– Это судьба.
Мама пытается убедить папу, что ему надо воспользоваться этой возможностью и сменить род деятельности. Она старалась склонить его к этому уже много лет, и аргументы у нее были весьма логичные: работа в
Какое-то время родители спорят в своей спальне. Мамин голос слышен даже через стену. Потом дверь открывается, они оба выходят к нам. Папа направляется к журнальному столику, на котором он оставил полуразобранный патефон, а мама подходит ко мне.
– Элайза, – говорит она, – твой папа больше не будет работать в закусочной. Можешь написать ему резюме?
Я сижу за обеденным столом и пытаюсь закончить домашку по алгебре, за которую так и не смогла приняться у Лена. Ким, устроившаяся за своим столом в гостиной, бросает на меня взгляд, в котором читается: «Ты попала».
И хотя на Ким, как на старшую дочь, обычно ложится больше обязанностей ребенка иммигранта, но в какой-то момент было решено, что любыми делами, связанными с написанием текстов, буду заниматься я. «Ты вечно читаешь столько книжек и работаешь в этой газете, – любит повторять мама. – Значит, ты должна хорошо писать».
Она велит мне гуглить списки вакансий, которые могли бы подойти папе – и так как мама обладает практическим умом, но небогатым воображением, все они связаны с ее собственной работой.
– Поищи «сборчик», – говорит она, как будто только это слово гугловские алгоритмы не смогут высмеять.
Я забиваю в поиске «сборчик округ ориндж». Гугл подсказывает мне, что правильное название ее должности – «сборщик», и я впервые узнаю об этом. Потому что, как вы можете себе представить, «сборщик» – не такая понятная профессия, как, скажем, «адвокат», «бухгалтер» или даже «домработница». Мама работает в компании, производящей микроэлектронику, в городе Лонг-Бич – вот, собственно, и все, что мне было известно. Я однажды попыталась прочитать сайт ее компании, но мне показалось, что там написана какая-то белиберда, и больше всего сбивало с толку то, что слова были знакомые, но понятнее от этого не становилось. Например, что в этом контексте значит «кристалл»? Что такое «обработка пластин»? Кто знает?
Ирония в том, что большинство сотрудников на этой должности по-английски говорят примерно как моя мама и образование у них такое же. Проще говоря, не ахти. Но этого уровня, видимо, достаточно для работы на такой должности, так что она популярна среди иммигрантов из Вьетнама и Китая, которые передают наводку через знакомых знакомых. Собственно, так в компанию устроилась и моя мама.
Закончив с домашней работой, я сажусь на диван с ноутбуком и открываю пустой шаблон резюме. В шапке я вбиваю папино имя и контактные данные, с этим проблем нет. Потом идет строка «Опыт работы».
Я наблюдаю за папой, склонившимся над проигрывателем, и ни минуты не сомневаюсь – он справится со всем, что должны делать сборщики. Самое сложное – это понять, как подать его опыт работы в закусочной, чтобы он хоть немного подходил под требования. Я даже не знаю, как лучше назвать его предыдущую должность. На кантонском диалекте она называется
В итоге я решаю написать «шеф-повар», потому что это слово дает ощущение профессионализма, и к тому же такое преувеличение кажется необходимым, чтобы уравновесить избыток свободного места, оставшегося на листе. Эта пустота наводит на меня грусть.
– Вот видишь, теперь работает, – говорит папа и показывает, как он добился мягкого вращения диска проигрывателя.
Он поднимается и подключает патефон к паре колонок, которые он тоже нашел на свалке несколько лет назад. Сейчас мы обычно слушаем через них наш телевизор, хотя в нем есть встроенные динамики. «Объемный звук», – пошутил как-то раз папа.
Я перебираю небольшую подборку китайских пластинок, которые папа разложил на полу.
– Где ты их взял? – спрашиваю я, передавая ему одну.
– Когда я только переехал в Америку, мой двоюродный брат привез их сюда из Гонконга. – Папа достает виниловую пластинку из конверта. – Этот певец, Сэм Сюй, очень забавный. Выступал в семидесятых и восьмидесятых. Политическая сатира для рабочего класса.
Ким, поддавшись любопытству, отрывается от своего сборника задач и опускается на колени на полу рядом со мной.
Папа кладет пластинку на диск и нажимает кнопку включения. Потом осторожно поднимает рычаг и ставит иглу на вращающийся винил. Сначала слышна только потрескивающая тишина, которая в равных долях наполняется скепсисом и напряженным ожиданием. Несколько секунд спустя воздух разрезает голос Сэма Сюя, который, не тратя ни секунды, попадает прямо в бьющееся сердце простого человека: «