Мишель Куок – Не доллар, чтобы всем нравиться (страница 27)

Он снова бросает мяч. На этот раз мимо, но Лен, похоже, не расстраивается. Вместо этого он мне улыбается:

– И для человека, привыкшего следовать правилам, Перек это отлично знал.

Я мысленно ставлю крестик: взять «Жизнь: способ употребления» в библиотеке и самостоятельно решить, что же представляет собой этот Перек.

– Я думала, у тебя была травма локтя.

Я подбираю мяч с пола, кидаю в сторону кольца и феерично мажу.

– Была. – Лен снова берет мяч и лениво бросает его одной рукой, на этот раз точно в корзину. Тогда он поднимает другую руку. – Но я левша. – Он распрямляет пальцы один за другим. – Как и ты.

И когда он успел это заметить?

Я прочищаю горло.

– Слушай, ты так и не ответил на мой вопрос.

Лен садится ровно и крутит мяч на указательном пальце (правой руки).

– На какой вопрос?

– Почему ты не сказал маме о назначении в «Горне»?

– А что ты так завелась, Элайза? – Лен бросает мне мяч, и я, к своему удивлению, его ловлю. – Тебе правда настолько важна эта газета?

– Что за вопрос? Конечно, важна.

– Я думал, ты просто пытаешься пробиться в Гарвард или что-то такое.

– Ну да, я пытаюсь пробиться в Гарвард, но «Горн» мне тоже важен.

– Ты что, хочешь стать журналисткой, когда вырастешь?

– Я уже журналистка.

– Ну ладно, Лоис Лейн. – Лен взъерошивает волосы обеими руками – резким, более грубым движением, чем обычно. Потом снова беззаботно улыбается. – Забудь, что я спросил. – Он начинает вставать с кровати, и тут я передумываю.

– Истина, – выпаливаю я. – Мне нравится мысль, что истина все побеждает.

Лен снова садится.

– Ты так думаешь?

– Ну да, конечно.

– Но ведь люди верят в ложь, особенно если им хочется.

– От этого основанная на фактах журналистика становится только важнее.

– Так, значит, твоя преданность «Горну» строится на чистом альтруизме.

Я распрямляю плечи.

– Ага.

Лен упирается затылком в стену, но глаза его, полуприкрытые густыми ресницами, все еще смотрят на меня. Сегодня на нем темно-синяя клетчатая рубашка на пуговицах с золотыми вставками.

– Понятно.

– Ну… ладно, может, не всегда на чистом альтруизме. – Теперь я слегка сутулюсь. – Еще мне просто нравится мысль, что я делаю что-то важное. Наверное, это я делаю в первую очередь для себя. – Я выпячиваю подбородок. – Но я не думаю, что в этом есть что-то зазорное.

– Я такого и не говорил.

Как он мне это бросает – как будто через забор, оттуда, где я не могу его достать, – это просто бесит! И еще больше раздражает мое ставящее в тупик желание уничтожить барьер между нами, ту отстраненность, которая ему так нравится.

– Ты помнишь наши первые выборы в Ученический совет? – ляпаю я, не успев себя остановить. – В девятом классе?

– Конечно.

– Поэтому я и пошла в «Горн».

– Ты что, написала статью, и Джеймс тебя похвалил?

– Нет, чтоб ты понимал. Я не могла писать эту статью, потому что тогда я сама стала бы ее героиней. Я была одной из кандидатов.

На лице Лена я замечаю редкое для него выражение удивления.

– Правда?

– Я думала, президентом девятого класса становится человек, готовый решать насущные проблемы.

Он обдумывает мои слова.

– Ты думала, нужно что-то по существу.

– Точно. Я провела исследование, разработала предвыборную платформу на основе конкретных проблем, требующих решений. Например, реорганизовать расписание уроков математики для девятиклассников, привести в порядок школьный портал Уиллоуби…

– Ого, и почему я за тебя не проголосовал?

Снова на лице у него эта незваная ухмылка.

– Слушай, можешь не говорить. Ты подумал, что я скучная. Как и все остальные. Я поняла, что ошиблась, как только вышла на сцену нашего амфитеатра.

Я помню, как услышала свой голос, идущий через микрофон, – впервые его усиливали динамики и разносили над рядами сидящих на деревянных стульях школьников с бездумными глазами. Я не была готова к тому, каким тонким покажется мой голос. Таким слабым, совсем чужим. В тот момент я поняла, что мои идеи, приземленные и мелкие, не могут заполнить собой весь этот воздух. Они не могли сравниться с речами других кандидатов, которые только что с помпонами не скакали, как команда чирлидерш, прославляя ученический дух и прочую бессмыслицу. А это очень неприятно – осознавать, когда стоишь перед тремя сотнями людей, надеясь на их одобрение. Я пыталась объяснить это Ким, но она так и не поняла. Я думала, что они все дураки, но даже при этом сама себе казалась ничтожной.

Лен разглядывает потолок, словно не слушает, но на самом деле это только кажется.

– А при чем здесь «Горн»?

– Ну, Джеймс освещал выборы, и когда эта пытка закончилась, он подошел ко мне и сказал, что сразу понял: я человек думающий, Ученический совет – это пустая трата времени, а вместо этого я могу пойти в «Горн».

– Так, значит, дело все-таки в Джеймсе! – не отстает Лен.

– Нет, вовсе не в нем. А в том, что я пыталась найти место, где мне не придется ничего в себе менять, чтобы хорошо выполнять свою работу. Мое призвание.

Я устремляю на него очень выразительный взгляд.

– И тут какая-то сволочь все испортила и выложила твой манифест на главную страницу.

Голос Лена принимает непостижимый тон, который, как я только что узнала, является фишкой семьи Димартайлов, и я не могу понять, была ли эта колкость в мой адрес, да и было ли это вообще колкостью. Я бросаю баскетбольный мяч обратно Лену.

– А ты зачем пошел в «Горн»?

Он не отвечает сразу, только сжимает мяч в ладонях, выставив локти в стороны, будто пытаясь его раздавить.

– Ну?

Лен принимается бросать мяч в кольцо, раз за разом. В большинстве случаев попадает.

– Для меня «Горн» не так важен, как для тебя, – говорит он наконец.

– Я так и знала! – Я чуть не подпрыгиваю на стуле. – Я знала, что твоя сопливая речь – вранье.

Лен отводит взгляд и снова бросает мяч в корзину.

– Нет, не вранье, – говорит он точно с той интонацией, с которой человек может объяснять, что плавленый сыр – это на самом деле не сыр.

Я уже больше не могу терпеть его увиливание.