Мишель Фашах – Ань-Гаррен: Император и кукла (страница 3)
Щелчок по консоли – на экране вспыхнул протокол: «Лучевой анализатор №3: отказ через 00:27:14».
– Третий уже сгорает, – пробормотал медик. – Стоит попытаться взять биоматериал, приборы уходят в перегруз. Контактный спектр, лазерная десорбция, ионный луч – всё ложится. Игла тупится и темнеет, вокруг прокола за доли тика не остаётся ни следа вмешательства.
Он закрыл журнал и посмотрел на Рена:
– Если это «просто модуль», то я бард. Нужен иной режим доступа. Или иная эпоха.
– Сколько у вас лучевых анализаторов в резерве? – спросил Рен.
Цифра прозвучала слишком маленькой. Рен кивнул:
– Разрешите попытку под мою ответственность.
Он оформил допуск, уложил четыре сгоревших модуля в гермокейс, забрал протоколы отказов и ушёл в диагностический бокс.
В мастерской поломок его встретил специалист по отказам: сухой, внимательный. Быстро разобрал один блок, провёл зондом, покачал головой:
– Сигнатуры разные. Таких совпадений не бывает. Повторите эксперимент чем-то примитивным: любое ручное оружие без активной оптики. Нож, шило, пробойник. И фиксируйте только пассивом, без излучателей.
Обратно в карантинный Рен шёл уже быстрее. Сводка пришла в пути: все четыре анализатора умерли по-разному. У одного – сгорел силовой каскад; у второго за сотню тиков проступила коррозия, будто его держали в соляном тумане внутри герметичного корпуса; у третьего пошла сетка микротрещин по опорам; у четвёртого – равномерное плавление по всему корпусу, словно температура поднялась во всём объёме одновременно. Рен сжал кейс и прибавил шаг.
В карантинном отсеке уже мигали свежие записи. Медики отметили сухо: по внутренним меткам синтетик периодически «всплывает» к порогу сознания, внешне без признаков. Очередной пробоотборник размяк при касании кожи; журнал зафиксировал перегруз и потерю жёсткости корпуса.
Под полупрозрачным колпаком она лежала спокойно; датчики рисовали ровные ленты. Рен показал допуск:
– Нужен нож. Простой. Без оптики и полей.
Ему принесли тесак скирхов из утилизованного фонда. Металл прогнали через стерильный цикл, кромку проверили пассивом. Рен надел перчатки, дождался «нулевого шума» и приподнял край колпака.
– Микронадрез. Плечо, латерально.
Кромка едва коснулась кожи. Линия вышла тонкая, косметическая. Крови почти не было. Медики подвели макрооптику, подняли резкость – и под кожей проявились детали, которых «не бывает»: тончайшие золотистые спирали, по ним медленно прокатывались чёрные жемчужины вязкого коллоида, стягивая прорез в ровную, блестящую нитку. Шов затягивался без рубца; волна сглаживания проходила следом, блик выравнивался. Старший медик только прошептал:
– Фиксирую аутосшивание. Без фибрина. Без клеточного каскада. Геометрическое замыкание.
Рен отступил, перевёл дыхание, поднял тесак.
– Повтор. Чуть глубже.
Лезвие повернулось – и под колпаком приоткрылся глаз. Круглый зрачок. Зелёная радужка с тонкой тёмной каймой.
Воздух в комнате стал тяжёлым. Рен отнял руку. На всех служебных частотах стало глухо. В груди сжало, воздух упёрся в горло; ноги подломились, нож звякнул о пол. Пальцы пошли мелкой дрожью, одновременно тело отозвалось нелепым возбуждением, чего не должно быть при работающем эмо-регуляторе. Интерфейс статуса вернулся ничем. Регулятор не отдавал даже аварийных меток.
– Помощь… – не своим голосом выдавил он.
Медики среагировали не сразу, переключились на «слепой» режим, завели манипулятор, извлекли из-под сосцевидного отростка капсулу регулятора. В воздухе повис запах палёного текстолита. Корпус стал матовым, как пепел; контактные дорожки разошлись стеклянной сеткой, словно их расплавило изнутри.
Зашёл программер, глянул на модуль и коротко сказал:
– Не восстановим. Ставим новый. Персонализация – минус 2 СД из облака.
Пока Рену подшивали свежий регулятор и возвращали базовые профили, программер уже отправил в эфир:
– Объект «синтетик». Немедленная изоляция. Приоритет красный. Доступ – по списку.
Приборы за стеной снова зажурчали, но эфир оставался непривычно тихим.
Глава 5. Карантин
Рена выписали в соседний бокс – медики настояли, протоколы подпёрли. Дверь за ним закрылась; у объекта остались двое корабельной охраны и та же карантинная бригада. Военным выдали только «тупое»: шоковые дубинки без излучателей и механические стяжки.
– Ничего умнее ножа не заносим, – предупредил старший.
Медики, оставшись без высоких инструментов, вернулись к примитиву: ручные фонарики, стеклянные капилляры, пассивные стетоскопы, бумажные индикаторы. Они осторожно прошли по лестнице базовой физиологии: смочили губы синтетика водой, подали по капле внутрь через ложечку. Глотательный рефлекс сработал без сопротивления. Добавили глюкозу, затем изотоник с натрием и калием, чуть позже – раствор аминокислот. Мониторы, подключённые только в пассивном режиме, показали крошечные, но стабильные сдвиги: тепловой профиль вытянулся, электрическая активность «горизонтальных» слоёв тканей стала ритмичнее, pH поверхностных сред приблизился к безопасной зоне. Медики собрали «коктейль» в микродозах и перевели введение на медленный пероральный режим, фиксируя каждую порцию как процедуру.
Дальше пошли признаки адаптации, которые обычно не попадают в сухие отчёты, но их всё равно записали. На шее приоткрылись микропоры и закрылись, отработав влажность. Дыхательный рисунок сменился: вдохи стали реже, глубже; выдох суше, ближе к корабельной норме. На макролинзе кожа на миг потемнела по межклеточным линиям, золотистая сетка нитей уплотнилась в зонах давления, а в кровяном коллоиде сменился ионный состав. Чёрные «жемчужины» сбрасывали избыток и собирали нужные соли прямо по ходу циркуляции. Чужой организм перенастраивал себя под воздух и давление корабля без внешнего управления.
Рен лежал в чужом медбоксе и, игнорируя рекомендации, каждые пять сотен тиков вытягивал свежие записи: пассивные спектры, температурные карты, ручные заметки бригады. Он складывал их в аккуратные таблицы, но место ключевых выводов оставалось пустым. Пальцы тянулись открыть канал адмиралу, и всякий раз он закрывал черновик: для действительно важного доклада фактов было катастрофически мало, а домыслов – опасно много. Корабельный реестр отметился сухой строкой: за последний СД отказал ровно один регулятор – его собственный. Статистика давала мизерную, но ощутимую надежду.
Сообщение от программиста пришло, когда Рен пытался уснуть без фармы. «Проверил трижды, меняя анализаторы, – писал тот. – Видманштеттеновы узоры на обшивке лодки возникли мгновенно. Один тик. Сразу по всему корпусу. Не градиент, не фронт. Одновременное перестроение решётки. Физически невозможно. Повторяю: проверил трижды.» Рен перечитал два раза, поймал себя на том, что ищет ошибку в пунктуации, потому что в физике ошибок не находилось.
Чтобы не сорваться в бессмысленные круги, он вызвал медиков и коротко попросил: «Сон, протокол лёгкий, без вмешательства в память нового модуля». Ему ввели мягкий седатив, экраны потускнели, шум корабля растянулся в ровную линию. Прежде чем уйти в темноту, Рен успел отметить в журнале одну фразу: «Если невозможное повторяется, ошибка в наших моделях».
Через СД сна он поднялся и сразу запросил сводку. Ответ пришёл быстро: поддержка сознания стабилизировалась, синтетик периодически «всплывает» на несколько сотен тиков, контакта не ищет, на речь не реагирует – вероятно, языка не знает. Пероральные смеси работают: глюкозно-солевые коктейли усваиваются, электролиты выравниваются, дыхательный паттерн подстроен под корабельную атмосферу.
Рен запросил восстановленный массив экспедиции и открыл сцену посадки сразу в четырёх окнах: верхний дрон, бортовая камера «Веера-13», шлем Лайи и плечевой модуль Орэла. Пыльные завихрения ложились на площадку из растрескавшегося композита; Лайя проверяла клапаны костюмов, Орэл расставлял периметр. Синхронные метки на всех четырёх потоках совпадали идеально. Он поставил пометки на таймкодах и добавил к досье сухую строку: «Техносфера позднеиндустриальная; общее отравление среды; следов внешнего вмешательства не обнаружено». Тезис оставался прежним: цивилизация убила себя сама. На этом фоне синтетик с круглым зрачком и гиперпроводниковой кровью не выглядел наследием планеты.
Он переключил первый поток на нагрудную камеру чернорабочего. Картинка дрожала от вибрации резака: распорки уже стояли, дверь крошилась слоями. За проёмом открылся чашеобразный зал. В центре – саркофаг с ровными, слишком чистыми ребрами. Маркер «высокоорганизованная жизнь» прыгнул на максимум, прямо под плитой. Чернорабочий повёл объективом по стенам: ряды табличек.
Рен включил тепловой слой на кадрах с саркофагом. Когда команда входила, по матовой поверхности пробежала тонкая сетка инея, и Рен видел, как она отступает к краям, формируя узкие дорожки к пятнам тепла сапог. На одном кадре, синхронизованном с голосом Арины, в толще корпуса на долю тика вспыхнул призрачный знак, а на внешней плёнке конденсата возникли пять тонких лучей, сходящихся в точку напротив её колена, и тут же исчезли. Он поставил маркер: «Тепло- и акусто-чувствительная реакция на присутствие. Вероятно: пассивное “слежение” окружающей среды до контакта».
Оставшиеся отчёты он прокрутил ровно: атака нуль-флота, решение об отстыковке, уход «археологической» из-под удара, ловушка скирхов, маяк на криокамере. Пометки лёгли в строки без оценок. Паузы, где голоса обрывались, он проматывал тем же темпом.